Чарльз Шеффилд 
Темнее дня

Великая Война – 2

http://www.fenzin.org
«Холоднее льда. Темнее дня»: АСТ; Москва; 2005
ISBN 5-17-028020-3
Аннотация

Земля. Конец XXI в.
Человечество не только вышло в космос, но и стало осваивать его с невероятной скоростью. Планеты Солнечной системы колонизируются одна за другой. Наступает время новых сверхтехнологий — и людей, в которых генетически заложены сверхчеловеческие способности. И лучшие из этих суперлюдей — девять детей «из пробирок», чудом уцелевших после взрыва своего единственного «дома» — космического корабля-лаборатории. Но, возможно, дар одного из них станет причиной гибели человечества...
Читайте увлекательную научно-фантастическую дилогию от автора космической эпопеи «Наследие Вселенной»!

Чарльз Шеффилд
Темнее дня

Киту и Карен

ПЕРЕЧЕНЬ ГЛАВНЫХ ДЕЙСТВУЮЩИХ ЛИЦ
(В АЛФАВИТНОМ ПОРЯДКЕ)

СЕБАСТЬЯН БЕРЧ:  перемещенное лицо после Великой войны с навязчивым интересом к облачным системам внешних планет.
ДЖЕК БЕСТОН:  по кличке Людоед, глава проекта СЕТИ «Аргус».
ФИЛИП БЕСТОН : по кличке Ублюдок, глава проекта СЕТИ «Цербер».
ДОКТОР ВАЛЬНИЯ БЛУМ : глава Ганимедского отдела научных исследований.
МИЛЛИ ВУ : аналитик СЕТИ, а также трехкратная чемпионка Сети Головоломок среди юниоров.
ЗЕТТЕР : глава службы безопасности проекта «Аргус».
МАГРИТ КНУДСЕН : высокопоставленный член правительства Юпитерианских Миров, а также бывшая начальница Свами Савачарьи.
КАПИТАН ЭРИК КОНДО : капитан лайнера Внешней системы «Ахиллес».
ХАННА КРАУСС : старший аналитик СЕТИ, начальница Милли Ву.
АГАТА ЛИГОН : симбионт, двоюродная бабушка Алекса Лигона и член совета директоров «Лигон-Индустрии».
АЛЕКС ЛИГОН : предсказательный модельер и младший член семьи Лигонов.
ГЕКТОР ЛИГОН : кузен Алекса Лигона.
КАРОЛЮС ЛИГОН : дядя Алекса Лигона, главный спец по темным делишкам в «Лигон-Индустрии».
КОРА ЛИГОН : двоюродная бабушка Алекса Лигона и член совета директоров «Лигон-Индустрии».
ЛЕНА ЛИГОН : мать Алекса Лигона, симбионт.
ПРОСПЕР ЛИГОН : двоюродный дедушка Алекса Лигона и глава «Лигон-Индустрии».
НАТАЛИ И РАШЕЛЬ ЛИГОН : кузины Алекса Лигона.
ЮЛИАНА ЛИГОН : кузина Алекса Лигона, симбионт.
КЕЙТ ЛОНАКЕР : глава отдела передового планирования и предсказательного моделирования на Ганимеде, а также непосредственная начальница и любовница Алекса Лигона.
ГАРОЛЬД ЛОНИУС : ведущий разработчик в сфере нанотехнологии.
ПОЛ МАРР : старший помощник на лайнере Внешней системы «Ахиллес».
ЛЮСИ-МАРИЯ МОБИЛИУС : дочь Сайруса Мобилиуса.
САЙРУС МОБИЛИУС : «Солнечный Король», изобретатель термоядерного мотора типа «мобиль», а также глава компании «Мобилиус».
МОРД : уникальный Факс высокого уровня покойного Мордекая Перельмана.
КРИСТА МЭТЛОФФ : руководитель медицинского учреждения на орбите Земли.
НЕВОД : интегрированная компьютерная система, охватывающая все миры Солнечной системы.
ОЛЕ ПЕДЕРСЕН : способный, но излишне честолюбивый и подозрительный глава предсказательной группы, соревнующейся с Алексом Лигоном и Кейт Лонакер.
СВАМИ САВАЧАРЬЯ : он же Сова, он же Мегахиропс, философ-анахорет и Мастер Сети Головоломок.
НАДИН СЕЛАССИ : легендарная разработчика утраченного оружия возмездия «темнее дня», предположительно убитая в конце Великой войны.
БЕНГТ СУОМИ : главный научный сотрудник «Лигон-Индустрии».
ХАПУГА : старший член и Мастер Сети Головоломок.
ЯНИНА ЯННЕКС : перемещенное лицо после Великой войны, а также потенциальная колонистка Внешней системы.

ПРОЛОГ
ГОД 2071 ОТ Р.Х.

Великая война завершилась. Прошло четыре месяца с момента ее начала, когда правители Пояса — раздавленные и опустошенные, униженные и беззащитные — согласились на безоговорочную капитуляцию.
И все же Великая война не закончилась. Она попросту не могла закончиться. Гигантским штормом пройдя едва ли не по всей Солнечной системе, война, подобно любому другому шторму, оставила за собой следы разрушения, незримые токи нерастраченной энергии, водовороты ненависти и сбитые в многочисленные кучи обломки: людей, оружие и тайное знание. Обломкам этим до поры до времени суждено было оставаться заброшенными.
Марс об этом факте не сознавал, однако, пусть ему и крепко досталось, ему вдвойне повезло. Верно, больше половины его населения погибло. Однако жизнь могла и дальше идти под поверхностью, и те же самые инфернальные силы, которые начисто опустошили северное полушарие планеты, запустили таяние вечной мерзлоты. Две тысячи лет спустя люди смогли бы без скафандров ходить по поверхности и дышать чистым марсианским воздухом.
Но все это было еще очень нескоро — в далеком и невообразимом будущем. Сегодня же липкая пленка микрофагов покрывала почву от экватора до полюсов, ожидая, пока что-либо с циклом ГАЦТ потребует рассоединения.
Настала ночь — в семьсот пятидесятый раз со времени окончания Великой войны. Вышли звезды, яркие и четкие в черном небе. На фоне звездного поля с запада на восток мчался Фобос. Близорукие фаги не сознавали его присутствия — как не сознавали они восхождения Юпитера и Сатурна.
Однако другие обитатели Марса об этом сознавали. В трехстах километрах от бесплодного экватора, в мертвой точке невысокой, гладкой долины десятиметровый кружок поверхности выпустил в разреженный воздух туманное облачко химикатов. Любая форма ГАЦТ или ГАЦУ погибла бы в этом тумане за считанные миллисекунды. Рассоединители были сделаны из более прочного материала, но они достаточно хорошо знали, как распознавать опасность. Волна микрофагов отхлынула во все стороны, оставляя кольцо голого серого щебня вокруг туманного кружка. Те несчастливые фаги-рассоединители, которым случилось оказаться внутри кольца, теперь корчились, возвращаясь к центру и ссыхаясь там в небольшую кучку обезвоженного порошка.
Ток более теплого воздуха снизу развеял этот порошок. В центре кольца появилась черное пятнышко. Это пятнышко быстро расширилось в темный открытый диск, из которого стала подниматься круглая плоская платформа. Микрофаги отхлынули еще дальше, отстраняясь от коричневого спрея по периметру платформы.
В центре платформы стояли две фигуры в скафандрах. Пожилая женщина, держа за руку маленького мальчика, указывала вверх. Мальчику не было еще и пяти лет, и корчащееся кольцо микрофагов заодно с блеклым пейзажем интересовало его куда больше звездного неба.
— Видишь его? Видишь? — Женщина со странно изогнутым позвоночником спрашивала голосом грубым и хриплым. Затем она нетерпеливо дернула мальчика за руку. — Ты не туда смотришь. Вон там. Самый яркий.
Для своего возраста мальчик был достаточно высок и крепко сложен. Проследив за указующим перстом женщины, мальчик уперся взглядом в нависающий над восточным горизонтом Юпитер. Темные глаза засверкали под визором шлема, но его сердитого вида в тусклом свете было не разглядеть.
— Он совсем небольшой. Ты сказала, он будет большой.
— Юпитер большой. Огромный. Куда больше этой планеты. Он только кажется маленьким, потому что он очень далеко.
— Он такой маленький, что я его в кулаке раздавлю. Он не может нам навредить.
— И все-таки он нам навредил. Юпитер кажется крошечным, но на самом деле он такой громадный, что вокруг него кружатся другие миры, почти такие же большие, как этот. Люди, которые живут на этих мирах, начали войну. Они чудовища. Они убили твоего отца, твою мать и твою маленькую сестренку. Они бы и нас убили — если бы мы остались на Поясе. Из-за них нам пришлось спрятаться здесь.
Хотя эта история не раз рассказывалась, мальчик стал более заинтересованными глазами глядеть на Юпитер.
— Эти миры там. Просто они так далеко, что ты не можешь их видеть. Но ты часто слышал их названия. Ганимед, Европа и старый Каллисто.
— И дымный дурашливый Ио. Ты пропустила один. В «Галилеевой песне» их четыре.
— Ты прав. Их действительно четыре. Но на Ио никто не живет.
— А почему? Разве там вот этого не хватает? — Взмахом руки мальчик обвел кольцо микрофагов, образовавших некое подобие набегающей на берег волны по ту сторону защитного спрея.
— Нет. Но на Ио бесконечные грозы, страшная жара и другие скверные вещи. Никто не может там жить. Ты бы не захотел туда отправиться.
— Если Юпитер такой большой, я хотел бы жить на Юпитере.
— Там ты тоже не сможешь жить. Юпитер слишком велик. Он тебя в лепешку раздавит.
— Могу спорить, не раздавит. Я сильный. Я сильнее тебя.
— Это правда. — Женщина попыталась рассмеяться, но вышел у нее лишь хрип из слабых легких. — Мальчик мой, теперь все сильнее меня. Люди из тех миров, что начали войну, меня не убили, но постарались они на славу. Раньше я тоже была сильной.
Вместе с ее последними словами в шлемах их скафандров прозвучал тревожный звонок. Полоска спрея, что держала фагов на расстоянии, становилась все тоньше. Женщина внимательно оглядела голый ландшафт, подмечая незримые для мальчика перемены.
Затем она взяла его за руку.
— Здесь больше нельзя оставаться. Все только хуже и хуже становится. Нам надо составить планы. Нет, не насчет Юпитера. Юпитер — настоящий гигант, он даже тебя раздавит. Идем. Пора возвращаться.
— Сейчас. — Мальчик стал крутить головой, оглядывая все небо. — А где другой гигант? Я его не вижу.
— Это потому, что он не такой яркий, как Юпитер. — Женщина указала на звезду, свинцовым глянцем отличавшуюся от соседей. — Вот он. Это Сатурн. Он большой, но не такой большой, как Юпитер.
— Но я смогу туда отправиться?
— Сможешь. Туда — или, быть может, к Юпитеру. — Она снова рассмеялась, словно бы какой-то тайной шутке. Платформа начала свое погружение в темную шахту. А кольцо микрофагов стало смыкаться. Женщина мучительно выпрямила искалеченную спину. — Да, ты сможешь туда отправиться. В один прекрасный день, мой мальчик, ты действительно отправишься к Юпитеру или к Сатурну. И тогда все эти люди заплатят за то, что они с нами проделали.

1.
ГАНИМЕД, ГОД 2097, 
ДЕНЬ НЕВОДА МИНУС ОДИН

Сложно было сказать, что хуже: просто ожидать наступления Дня Невода или переносить поток возбужденной чуши, предшествующий столь эпохальному событию.
Алекс Лигон глазел на выходные данные, что заполняли весь двухметровый объем дисплея в его ганимедском кабинете. В этом дисплее Солнечная система эволюционировала прямо у него на глазах. В данный момент модель проходила 2098 год, равномерно выдавая ежедневный свод статуса: данные о населении, экономической активности, производстве и использовании энергии и материалов, а также о транспортных и информационных потоках между мирами. Вся статистика была доступна по первому требованию. И, как из прошлого опыта знал Алекс, статистика эта вполне могла быть неверной. Все предсказания дальше недельного срока стабильно отклонялись от реальности.
Тут была не вина его моделей — в этом Алекс не сомневался. Дело было попросту в том, что ему приходилось прогонять их со слишком высокими уровнями ассоциации. Иначе однодневное предсказание стало бы медленней реального времени, и прогон модели потребовал бы более суток.
Однако, как только Невод войдет в работу, эта проблема решится сама собой. Тогда Алекс станет способен моделировать каждую индивидуальную человеческую единицу, все пять их миллиардов, вместе с деталями банков данных по всей Солнечной системе. Также, если функционирование Невода будет соответствовать данным обещаниям, Алекс станет способен прогонять свои модели в миллион раз быстрее реального времени. Он сможет сидеть и наблюдать, как его модели за какой-то час охватывают целое столетие развития Солнечной системы.
«И погрузился я в грядущее, как только глаз увидеть смог», — мысленно процитировал Алекс. Погрузиться, впрочем, можно было и гораздо дальше — при небольшом содействии нужного компьютера. Более того, полагаясь на квантовый параллелизм Невода, можно было менять любые параметры и наблюдать за эффектом этих перемен.
«Если функционирование Невода будет соответствовать обещаниям», — напомнил себе Алекс.
Затем он взглянул в нижний левый угол дисплея, где демонстрировались вводы от СМИ. Уровень звука были приглушен, однако картинка достаточно полно сообщала Алексу о происходящем. Там шла еще одна безудержная реклама Невода, превозносящая его преимущества по сравнению с блоком вовлечения высокого уровня. Улыбающаяся женщина с неестественным числом зубов болтала без умолку; солидный пожилой мужчина рядом с ней уверенно кивал; а худая женщина с тревожными морщинками на лбу стояла позади — должно быть, одна из сотрудниц, несчастная дурочка, которой реально приходилось производить запутанный и мгновенный перенос данных Невода по всей Солнечной системе.
Алекс снова переключил все свое внимание на главный дисплей. Там дело уже продвинулось к концу 2099 года, почти в двух годах от настоящего момента, и модель показывала, что миллионы тонн материалов ежедневно курсируют между Ганимедом и Реей, вторым по величине спутником Сатурна. Если верить в эти цифры, легко было поверить и во все остальное. Аналогичный текущий грузооборот составлял менее сотни тонн в день. Модель опять отклонялась. Да, высокое разрешение было абсолютной необходимостью, если только результаты и впрямь должны были что-то значить.
Алекс выругался себе под нос и снова бросил взгляд на угол СМИ. Там возвращение Невода преподносилось как главное событие века, еще более важное, чем Великая война, на корню разрушившая первоначальный Невод. Вполне возможно, это и в самом деле было так. Первоначальная довоенная версия Невода связала Солнечную систему воедино, однако она была достаточно примитивной по сравнению со своим квантовым логическим преемником. А Алексу требовались абсолютно все компьютерные возможности, какие он только мог заполучить.
Тут угол СМИ без всякого объявления войны переключился с изображения тревожного лица компьютерщицы на другую картинку. Там появилось лицо Кейт Лонакер, и уровень звука изменился.
— Извини, что пришлось вмешаться. — Кейт скорчила недовольную гримаску. — Но здесь миссис Лигон на линии.
— Ч-черт. Может, скажешь ей, что я не...
— Нет, не скажу. Она знает, что ты здесь.
— Скажи ей, что я работаю.
— Ты всегда работаешь. Ну-ну, дорогуша, не откажешься же ты с родной матушкой поговорить.
— Но я как раз в середине прогона модели...
— Ага. И, судя по твоему лицу, этот прогон никуда не ведет. Так что можешь позволить себе перерывчик. Ну вот, она уже здесь. Будь с ней мил.
Кейт исчезла. На ее месте появилась женщина, чья живость и красота словно бы рвались наружу из дисплея. Она улыбнулась Алексу.
— Вот ты где.
— Привет, матушка.
— А эта молодая женщина, которая меня с тобой связала, просто сладенькая штучка. Она твоя ассистентка?
— Нет, матушка. — Алекс проверил, находятся ли они в режиме записи. Ему очень хотелось понаблюдать за лицом Кейт, когда она узнает, что она «сладенькая штучка». Вот будет потеха. — Мисс Лонакер моя начальница.
— Начальница? — На идеальное лицо Лены Лигон наползло изумленное выражение.
— Начальница. Я у нее в подчинении.
— Но это просто нелепо. Ни одному члену нашей семьи не требуется быть ни у кого в подчинении. Кто она такая?
— Она глава отдела прогрессивного планирования Внешней системы. Она на государственной службе. Как и я.
— И чем же ты занимаешься?
— Тем же самым, что и в прошлый раз, когда ты меня об этом спрашивала. Я создаю предсказательные модели для всей Солнечной системы — Внутренней и Внешней. — Алекс бросил взгляд на большой дисплей, где по-прежнему прогонялась имитация. Предполагаемые тоннажи грузоперевозок для 2101 года уже вышли из интервала фиксированных точек и теперь докладывались как плавающие точки, имея до нелепости крупные показатели. — Боюсь, не слишком хорошие модели.
— Если тебя это так интересует, ты вполне мог бы заниматься этим сам, не находясь ни у кого в подчинении. Мы, слава Богу, не совсем нищие.
— Я знаю.
— И тебе не пришлось бы работать в подобном месте. — Акцентом на концовке фразы Лена Лигон красноречиво выразила свое отношение к спартанскому кабинету Алекса, где объем дисплея оставлял место лишь для единственного кресла и небольшого стола. На выкрашенных в нейтральный бледно-желтый цвет стенах не имелось ни картин, ни еще каких-либо украшений.
— Я знаю. Дай мне об этом подумать. Пожалуй, мы сможем это после семейного совета обсудить. — Алекс понимал, что тем самым он обрекает себя на еще одно нежеланное занятие, но это был наилегчайший способ избежать спора, в котором он победить не мог.
— Между прочим, Алекс, я за тем и позвонила, чтобы убедиться, что ты там будешь. И еще об одном деле не забывай. Я смогу распорядиться, как только ты будешь готов.
— Не забуду. — Алекс внимательно изучал изображение своей матери, пытаясь разглядеть незримое. — Я постоянно об этом думаю.
— Хорошо. Об этом мы тоже поговорим. Значит, завтра. В четыре.
— Да, матушка.
Лена Лигон кивнула.
— Постарайся не опоздать, как с тобой обычно бывает. — К облегчению Алекса она исчезла с дисплея. Он взглянул на главную имитацию, где половина переменных уже ушла на зашкал. Чушь собачья. Алекс коснулся пульта, желая остановить прогон, и в тот же самый миг услышал, как дверь у него за спиной открывается.
Это была Кейт — даже не стоило оборачиваться. Алекс почуял запах ее духов, всегда наводивших его на мысли о лимонах и апельсинах.
— Есть у тебя минутка? — спросила она.
— Прогон модели...
— ...сплошной мусор. — Кейт взяла его за руку. — Я за ним следила. Вставай, дорогуша, пойдем ко мне в кабинет.
— Я должен изменить параметры и прогнать еще один вариант.
— Это может подождать. Лично я думаю, что мы вполне могли бы весь оставшийся день отдохнуть. — Кейт повела Алекса по узкому, темному коридору. — Если Невод будет функционировать, как это афишируется, завтра все переменится.
— Результаты прогонов не могут быть лучше моделей. А их Невод никак не изменит.
— Прогоны также не могут быть лучше вводов. Невод охватит все банки данных Солнечной системы независимо от того, где они находятся. В настоящий момент нам отчаянно не хватает данных Пояса. Как думаешь, быть может, именно это и есть недостающий ингредиент?
Они добрались до кабинета Кейт. Он был вдвое больше кабинета Алекса и в той же мере загроможден, в какой его был пуст. На почетном месте в центре одной стены, куда Кейт могла взглянуть всякий раз, как отрывалась от работы, висел квадратик ткани с ручной вышивкой. Внутри затейливого цветочного бордюра можно было прочесть слова: «Предсказывать сложно. Особенно будущее».
Алекс осел в кресло напротив Кейт, принял от нее стакан фирменной газировки и внезапно спросил:
— О чем ты хочешь поговорить?
— О тебе. Как ты себя чувствуешь?
— Отлично.
— Ложь Номер Один. Всякий раз, как ты видишься с твоей матушкой или еще с кем-то из твоих ближайших родственников, ты потом часами не можешь с мыслями собраться. Порой даже целыми днями.
— Тогда почему ты настаивала, чтобы я с ней поговорил?
— Допустим, я оставила бы ее на потом. Был бы ты способен нормально работать или без конца бы дергался, пока бы она до тебя не добралась?
Алекс ничего не сказал, и Кейт продолжила:
— Между прочим, твоя матушка только что предложила тебе то, за что большинство местных работников жизнь бы отдало.
— Ты подслушивала! Личной разговор!
— Очень может быть. Впрочем, большую часть этого разговора я и так знала. В любом случае, ты разговаривал в рабочие часы, и я могла воспользоваться своим правом. Но давай не отклоняться от темы. Лично мне требуется себе на жизнь зарабатывать. Я должна работать, должна мириться с бюрократическим маразмом. Я даже сама частично этот маразм генерирую, хотя стараюсь себя сдерживать. Но для тебя все по-иному. Ты можешь хоть завтра уйти. У тебя есть свобода работать, над чем тебе хочется, когда хочется и где хочется. И никто вроде меня не будет тебя там отчетами доставать.
— Ты не понимаешь.
— Вероятно, не понимаю. Но очень хотела бы. Я здесь сравнительно недавно, а ты уже больше трех лет проработал. Почему ты все-таки остаешься?
— Причина у тебя вон там на стенке висит. — Алекс указал на ткань с ручной вышивкой. — Я согласен с Нильсом Бором. Предсказывать сложно. Что случится в ближайшие десять лет или в ближайшие пятьдесят? Мы не знаем. Я просто склонен думать, что это самый важный вопрос в Солнечной системе.
— Полностью с тобой согласна. И, пожалуй, самый тяжелый.
Больше Кейт ничего не сказала, терпеливо ожидая, пока Алекс от души глотнет газировки, с трудом ее проглотит и выпалит:
— Модели, которые использовались, когда я сюда прибыл, ни к черту не годились. Они даже прошлого предсказать не могли. Их без конца прогоняли все те годы, что вели к Великой войне, но они так и не увидели ее наступления, пока линия обороны Армагеддон не оказалась прорвана и Оберт-Сити не был разрушен, но тогда уже было слишком поздно.
— А как насчет твоих моделей?
— Ты видела сегодняшний прогон. И правильно сказала, что это сплошной мусор.
— Но разве это не проблема вводов и компьютерных ограничений? Ты разработал модели, которые должны прогоняться с десятью с лишним миллиардами Факсов. Этого должно быть достаточно, чтобы включить в рассмотрение каждого отдельного индивида в Солнечной системе, даже если ты даешь предсказанию прогоняться на целое столетие вперед. Ты всегда вынужден был ассоциировать до миллиона или даже меньше. Что ты думаешь о самих моделях?
— Они очень хорошие.
— Пожалуй, следует назвать это Ложью Номер Два. Я неспособна судить о том, что ты делаешь, но прежде чем заступить на эту должность, я поговорила с людьми, чьим мнением я дорожу. Обожаю скромных мужчин, но скажи мне откровенно. Разве ты не создал совершенно новую теоретическую базу для предсказательного моделирования?
— Думаю, создал. — Алекс чувствовал, как комок у него внутри начинает растворяться, но не мог разобрать, было это из-за чего-то такого в выпивке или в Кейт Лонакер. — По крайней мере, раньше на это, кажется, никто не наталкивался.
— Именно так мне и сказали. Послушай, Алекс, ты уже должен был понять, что в технике я мало что смыслю. Я смотрела твои отчеты и ни черта собачьего не смогла из них извлечь. Можешь ты описать свои модели исключительно односложными словами — так, чтобы я поняла?
— Сомневаюсь. Если только у тебя нескольких лишних часов не найдется.
— Не найдется. Но твои модели все-таки предсказали Великую войну?
— Вроде как. Когда я прогонял их от 2030 года и дальше, они достигли сингулярности в году 2067. Год как раз тот самый, но, понятное дело, невозможно обрабатывать временную линию дальше ее сингулярности. Так что итогов войны никак было не узнать.
— Ты предсказал катаклизм. Для меня этого более чем достаточно. Давай продолжим. Я попросила тебя говорить откровенно, и теперь моя очередь сделать то же самое. В самом верху списка моих забот есть три главных пункта. Во-первых, я тревожусь, что ты примешь предложение твоей матушки и организуешь собственный лабораторный комплекс.
— Ни под каким соусом.
— Но почему? И не говори мне, что твоя матушка тебе на нервы действует.
— Она мне действительно на нервы действует, но это к делу не относится. — Алекс немного помолчал. — Ты сказала, что любишь скромных мужчин. А это должно прозвучать совсем иначе.
— Я не сказала, что не люблю нескромных мужчин. Я их определенно немало встречала. Продолжай.
— Ладно. Мои модели могут выдавать мусор, но любая другая долгосрочная предсказательная модель, какую я когда-либо видел, сама по себе мусор. Мои модели по крайней мере имеют потенциал сработать как надо. Ты говоришь, что не понимаешь, что я делаю, но тебе этого в определенном смысле и не требуется. Потому что если ты одобряешь мои результаты, они идут дальше по цепочке. Если повезет, они таким образом смогут добраться до той точки, в которой эти результаты приведут к необходимым действиям.
— Надеюсь, что приведут. Иначе нам обоим не было бы никакого смысла здесь работать.
— Теперь предположим, что я отсюда отчаливаю и делаю то, что предлагает моя матушка. Я получаю массу исследовательских фондов — «Лигон-Индустрия» огромна, и она целиком в руках семьи. В моем распоряжении оказываются самые обширные средства.
— «Лигон-Индустрия» богаче самого Бога, если верить СМИ.
— Далее предположим, что я прогоняю свои модели, и они дают поразительные результаты. Я прихожу сюда и говорю: вот, посмотрите, что я обнаружил. Что происходит дальше?
— Мы должны будем подтвердить твои результаты, прежде чем начнем предпринимать какие-то действия. — Кейт кивнула. — По-моему, я уже вижу, куда ты клонишь.
— Понятное дело, ты станешь их подтверждать. Но чем? Другими моделями, которые тут вокруг тебя крутятся? При том, что я совершенно точно знаю, что все эти модели — патентованное дерьмо. Никакого согласия не будет — это я могу точно гарантировать. Для меня это будет штамп НУНУ — «не у нас установлено». Я могу прийти хоть с результатами, ясно показывающими, что Солнце вот-вот обратится в сверхновую — но меня никто не услышит. Итак, я работаю над самым важным вопросом в Солнечной системе, но какой от этого толк, если меня не воспринимают всерьез? Чтобы моя работа хоть чего-то стоила, я должен быть здесь своим. Разве это не улаживает твою первую заботу? Я не собираюсь отсюда уходить, если только кто-то сверху не явится и меня отсюда не выкинет.
— И это логичным образом приводит меня ко второй моей заботе. Ты сказал, что не можешь вкратце описать свои модели так, чтобы я это поняла.
— Потребуются многие часы.
— Не сомневаюсь. Но этот ответ я принять не могу. Потому что я верю в тебя и в твои модели и считаю, что очень скоро — быть может, даже завтра — они начнут давать значимые предсказания, результаты, в которые мы действительно поверим. Итак, я отправляю эти результаты моему непосредственному начальнику Солу Глаубу. И первое, о чем Сол Глауб меня просит, это объяснить, что происходит, причем так, чтобы он смог это понять. Дальше он должен будет проинформировать своего непосредственного начальника Томаса де Билеса. А уж Томасу де Билесу придется растолковать все это тем членам Совета, которые сподобятся проявить интерес.
— Как ты излагаешь, выходит тупик.
— Если ты начнешь распространяться о «множественных итерированных ядрах конволюции», то это точно тупик. А это, между прочим, самая яркая и живая фраза, какую я из твоего последнего отчета запомнила. Поэтому я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, причем поставил это так же высоко в списке своих приоритетов, как и все, связанное с моделями. Я хочу, чтобы ты нашел способ описать свои модели так, чтобы их понял любой человек без специальной подготовки.
— Как же мне это сделать?
— Твоя проблема. Используй аналогии, используй рисунки, используй метафоры. Если попробуешь песни и пляски — я не против. Но мы по-настоящему в этом нуждаемся — иначе вся твоя работа будет проигнорирована точно так же, как если бы она пришла в нашу организацию извне.
Чувствуя себя полным идиотом, Алекс пристально на нее воззрился. Кейт была права, причем права так очевидно, что ему самому давно следовало до этого додуматься.
— Сделаю, что смогу. Но как я узнаю, что получил то, что тебе требуется?
— Мы используем наполеоновский принцип. — Видя недоуменное выражение на лице Алекса, Кейт продолжила: — Ты проинформируешь Маканелли, из группы Педерсена. Знаешь его?
— Нет. Но я о нем слышал.
— И что же ты о нем слышал?
— Что никому не нравится с ним работать. Что он самодовольный тупица, которому до полного дебила недалеко.
— Я о нем то же самое слышала. Просто идеальная кандидатура. Понимаешь, Наполеон имел при себе особого офицера, самого-самого тупого, чтобы тот прочитывал все входящие донесения. Если донесение не было достаточно ясным даже для этого кретина, дальше оно не шло. Лоринг Маканелли будет у нас таким офицером. Когда у тебя получится такое объяснение того, что ты делаешь, которое он сможет понять и изложить мне, на этом мы остановимся. А в чем дело? Что-то ты совсем помрачнел.
— Кейт, я хочу работать над теорией, хочу совершенствовать аналитические модели. То, чем мы занимаемся, представляется мне предельно важным. Но я терпеть не могу такого рода дела, когда наша работа упрощается до той точки, где она скорее сбивает с толку, чем дает информацию, после чего скармливается полудуркам.
— А знаешь, как говорят: Бог, должно быть, особенно любит полудурков, раз он так много их понаделал. Ну как, возьмешься?
— Я уже сказал — сделаю, что смогу.
— Когда у тебя дойдет примерно до половины, я стану твоим первым полудурком. — Кейт откинулась на спинку кресла. — Итак, это улаживает заботы номер один и номер два. Не уверена, есть ли у меня право спрашивать тебя насчет третьей заботы.
— Но ты уже собралась. — Когда Кейт Лонакер назначили его начальницей, Алекса это сперва несколько расстроило. Кейт была на два года его младше, и еще до конца их первого краткого совещания он понял, что с техническими талантами у нее слабовато. Теперь же он мало-помалу осознавал, что она имела взамен. У Кейт было куда больше выдержки, чем у него, плюс неизъяснимое очарование, которое сглаживало любые ее острые высказывания.
И был еще один талант. Как ей это удавалось — заставлять тебя чувствовать, будто ты ей до смерти нравишься, ни единого слова об этом не говоря? Теперь Кейт просто сидела и улыбалась Алексу так, словно он был самой интересной персоной в Солнечной системе. И она могла это с кем угодно проделать.
— Короче, если собралась спрашивать, спрашивай.
— Ладно, спрошу. — Кейт взглянула на часы. — Но я уже проголодалась. Можем мы одновременно есть и разговаривать?
— Можем. — «Она, часом, не увиливает?» — спросил себя Алекс. — Так что у тебя за третья забота?
— Я наблюдала за твоим лицом, когда твоя матушка сказала, что ты не должен забывать еще об одном деле, и что она распорядится, как только ты будешь готов. — Сочувственный взор голубых глаз Кейт опять сосредоточился на лице Алекса. — Как я уже сказала, это вообще-то не мое дело. Но мне бы не хотелось думать, что люди, которые мне нравится, должны когда-либо выглядеть так, как в тот момент выглядел ты. Что это за «другое дело», и почему ты сказал, что постоянно о нем думаешь?

2.
ТРОЯНСКАЯ ТОЧКА Л-4, ГОД 2097,
ДЕНЬ НЕВОДА МИНУС ОДИН

Алекс Лигон и Кейт Лонакер проводили свое совещание на одном из «низкооплачиваемых» уровней ганимедских недр, где расположено большинство государственных учреждений.
Проведите линию, которая соединит Алекса и Кейт с Солнцем. Это будет прямая линия, очень длинная, а также линия переменной длины, поскольку Кейт и Алекс крутятся вместе с Ганимедом, Ганимед вертится вокруг Юпитера, а сам Юпитер обращается вокруг Солнца. Однако для двух важных точек все это не имеет значения. Итак, расстояние от Алекса и Кейт до Солнца составляет семьсот семьдесят миллионов километров плюс-минус тридцать миллионов. Используя эту линию Солнце-Юпитер как основание, нарисуйте два равносторонних треугольника в той же плоскости, что и орбита Юпитера. Вершина одного из этих треугольников, следующая за Юпитером по его орбите, известна как юпитерианская точка Л-4. Вершина, идущая впереди Юпитера, является юпитерианской точкой Л-5.
Оба этих местоположения гравитационно стабильны. Объект, помещенный в одну из этих точек, может там оставаться, кружа по орбите вместе с Юпитером. Природа давным-давно это обнаружила и поместила там группу, известную как «троянские астероиды». Математик Лагранж еще в восемнадцатом столетии доказал существование подобных стабильных точек. Гораздо позже люди нашли способ туда добраться.
А Милли Ву прибыла на юпитерианскую станцию Л-4 совсем уж недавно. Она отправилась туда на корабле, делающем экономичные 0,2 земного «жэ» и провела в полете две недели — время достаточно долгое, чтобы испытать все возможные тревоги по поводу адекватности своих талантов, и в то же время недостаточно долгое, чтобы узнать все, что, по мнению самой Милли, ей требовалось знать о проекте «Аргус». Теперь, через шесть суток после прибытия, Милли сидела на своем первом отчетном собрании и прикидывала, когда же наконец ее желудок приспособится к окружающей среде с микрогравитацией.
Хорошие новости заключались в том, что от нее пока что никаких действий и не ожидали.
— Просто сиди подальше и держись потише, — посоветовала Милли ее наставница Ханна Краусс. — Разумеется, ответь на прямой вопрос, если Людоед к тебе с таковым обратится. Но я сомневаюсь, что он обратится. ДБ склонен больше говорить, чем слушать.
«Людоед». Лет двадцати четырех, Ханна была всего года на два старше Милли. Живая и привлекательная, она обладала дикой копной темных кудряшек, стройной фигуркой и необычайно подвижным лицом, которое могло за предельно короткий срок принять уйму разных выражений. Когда Ханна сказала «Людоед», вся ее наружность вдруг странным образом стала изображать угрозу и злонамеренность. Милли еще на Ганимеде наслушалась о Джеке Бестоне всяких гадостей. Но неужели он и впрямь мог быть таким Людоедом, каким его малевали?
Милли посмотрела внимательно и решила, что очень даже мог. В данный момент ДБ, Джек Бестон, стоял прямо перед группой. Высокий, рыжеволосый и тощий как жердь. Впрочем, не столь уж скверная внешность. Милли всегда нравились тощие парни. Но выражение его лица разом аннулировало всякую возможную привлекательность. Людоед злобно сверкал глазами на всех и вся еще раньше, чем кто-то успевал хоть слово сказать. Это заставило Милли задуматься о том, какого черта она пробивалась через все эти ужасающие тесты по криптоанализу и распознаванию образов, пройти которые требовалось, чтобы сюда попасть. Неужели она так страстно желала стать частью проекта «Аргус»?
Милли хорошенько подумала и решила, что желала. Если кто-то собирался вступить в контакт с внеземным разумом, Милли хотелось быть в первом ряду. Но в данный момент она была вполне счастлива следовать совету Ханны Краусс — сидеть подальше и держаться потише. Милли оглядела лишенное окон помещение. Меблировка самая минимальная. Двадцать один человек — семь мужчин, четырнадцать женщин; три пустых сиденья в ее ряду. «Сиди тихо как мышка, — сказала она себе, — и постарайся стать невидимой». На коленях у Милли лежала записная табличка, где она могла делать сжатые постлогические заметки на предмет того, что требовало запоминания.
— Вы уже слышали чушь, которую несут СМИ. — Джек Бестон не сделал никаких предварительных замечаний. — Невод должен будет связать концы с концами и решить все проблемы в Солнечной системе. Я понимаю это с точностью до наоборот. Когда Невод наконец заработает — а это случится менее, чем через сутки, — никто уже не будет в безопасности. Ни у кого уже не будет секретов. Люди станут использовать Невод, чтобы бродить по всей системе и совать свои длинные носы во все те места, куда у них нет никакого права их совать. Мы этого потерпеть не можем. Мне нужен обзор текущего положения дел относительно экранирования информации по проекту «Аргус». Друзь?
Коротышка с морщинистой физиономией и бритым скальпом тут же вскочил.
— Все входящие сигналы поступают из открытого космоса, и с этим мы ничего поделать не можем. Любой индивид с соответствующей принимающей аппаратурой сможет получить в точности то же самое. Но насколько мы знаем, никто в Солнечной системе не располагает нашей чувствительностью, а также нашим детектором модулированного нейтринного пучка. Кроме... — Тут Друзь замялся.
— Кроме Ублюдка. — Бестон нахмурился. — Его «Цербер» работает с другими мишенями и другим набором нейтринных энергий, но его оборудование не хуже нашего. Итак, о безопасности входящих сигналов тревожиться смысла нет. Как насчет всего остального?
— Мы предполагаем использовать компьютерные возможности Невода исключительно для обработки исходных данных и для первого частотного сканирования. Там мы много не отдадим, даже если кто-то отслеживает всю нашу подачу. Это все, что Невод для нас сделает. Наши секретные криптопрограммы и результаты работы будут полностью заэкранированы, так что никакой электромагнитный сигнал любого рода выйти наружу не сможет. Если мы обнаружим сигнал СЕТИ...
— Когда мы обнаружим сигнал СЕТИ...
— Да, безусловно. Когда мы обнаружим сигнал СЕТИ, все переключится с поиска на анализ. Тогда нам придется сделать выбор. Если мы используем Невод для расшифровки, мы теряем секретность. Если мы не используем Невод и остаемся заэкранированными, мы ограничиваем наши компьютерные возможности.
— Это не ваша компетенция. Когда придет время, я приму соответствующее решение. А вы просто позаботьтесь о том, чтобы у меня была копия технических условий по экранированию. — Бестон повернулся к женщине всего в паре кресел от Милли. — Зеттер. Есть успехи?
У женщины была тонкая лисья мордочка с острым носиком. Должно быть, она прибыла с опозданием, причем очень тихо, поскольку Милли по прибытии внимательно изучила всех, находившихся в помещении.
Зеттер — имя? фамилия? — даже и не подумала встать, а лишь медленно, как-то по-змеиному покачала головой. Милли при этом был представлен только ее профиль.
— Четыре часа тому назад ничего не было. Затем я получила донесение от...
— Никаких имен. Правила вам известны.
— Я и не собиралась никого называть. — Женщина возмущенно фыркнула. — Четыре часа тому назад я получила донесение от нашего источника в Л-5. «Цербер» усиливает секретность по всем фронтам.
— Разумеется. Ублюдок не меньше нашего об утечках беспокоится. Удастся что-нибудь подглядеть?
— Еще рано говорить. Возможно одно слабое звено — человек, не аппаратура.
— Даже лучше. Машину не купишь. Сколько?
— Пока не знаю. Дороговато. Но вы получите то, за что заплатите.
— Или меньше. Еще раз свяжитесь с нашим источником. Скажите ему, что нам не нужна общая информация. Если это не методы расшифровки... — Джек Бестон прервался на середине фразы. Его зеленые глаза, до той поры будто бы таращившиеся в никуда, вдруг впились в Милли. — Вы, там, в заднем ряду. Чем это вы там, черт возьми, занимаетесь?
Это был прямой вопрос — как раз из таких, на какие Ханна Краусс велела ей отвечать. Но Милли его не поняла. Она просто окаменела.
— Кто такая? — рявкнул Бестон. — Имя-фамилия?
— Мильтон Ву.
— Мильтон? — Людоед принялся разглядывать ее тело. — Что это еще, к едреней фене, за имя? Вы не мужчина.
— Не мужчина. — Милли, как не раз случалось с поры ее тринадцатилетия, застыдилась своих слишком больших грудей. — Мильтон — мое настоящее имя, мне его при рождении дали. Но все зовут меня Милли.
— Она новенькая. Всего шесть дней, как прибыла. — Ханна Краусс попыталась отвлечь гнев Джека Бестона. Не вышло.
— Мне насрать в полете, если она даже всего шесть минут, как прибыла. И я не с вами, Краусс, разговариваю. — Людоед указал Милли прямо в пах. — Это что такое?
Он имел в виду записную табличку. Он должен был иметь в виду записную табличку. Они ведь уже определили, что она женщина. Милли почувствовала, что краснеет.
— Я подумала, мне следует делать заметки. Мне еще нужно многому научиться.
— Это точно. Скажите мне вот что, Милли Ву. Мы сейчас находимся в безопасности, под экраном, так что никаких электромагнитных сигналов не проходит?
— Нет, сэр. То есть, мне так не кажется.
— А я вам скажу. Мы в безопасности не находимся. Вы там на этой ерунде писали?
— Да, сэр. Просто заметки делала. Загогульки. В форме сжатых постнотаций.
— Которые при сохранении конвертируются в слова. Электромагнитным образом конвертируются. — Джек Бестон повернулся к женщине справа от Милли. — Зеттер? У вас включено?
— Да. — Она расстегнула куртку, пригляделась к чему-то внутри и сморщила тонкий носик. — У нее тоже. Я ловлю и записываю. Не интерпретирую, но обработать будет несложно. Когда мы не под экраном, радиус приема составляет по меньшей мере пять километров.
— Что с таким же успехом можно считать бесконечностью. Оглянитесь вокруг, Милли Ву. Видите вы, чтобы здесь кто-нибудь электронные заметки делал?
Милли огляделась. В ответ — нейтральные взоры, если не считать скорбно поджатых губ Ханны. «Извини, — словно бы говорила она. — Мне следовало тебя предупредить».
— Нет, сэр.
— И не увидите. Здесь объект максимальной секретности. Мы не позволяем никому получать сведения о нашей работе. Мы должны стать первыми, кто поймает и расшифрует сигнал со звезд, и ничто не должно нас остановить. Понимаете?
— Да, сэр. — Милли с великой опаской добавила: — Я хочу быть в составе группы, которая первой добьется цели. Вот почему я прибыла именно сюда.
— И чертовски правильно сделали. Умеете вы писать вручную, на бумаге?
— Да, сэр, умею. — Слава Всевышнему за дядюшку Эдгара и его настойчивость в связи с необходимостью для Милли старомодного образования.
— Тогда, если вы хотите делать заметки, вы будете делать их именно так. Передайте мне эту штуковину.
Он взял записную табличку и небрежным жестом стер оттуда все — включая то, что Милли записала для себя о географии и функционировании станции Л-4 «Аргус».
— Если хотите записывать, — повторил Бестон, — пишите на бумаге.
— Да, сэр. — Он уже отворачивался, когда Милли добавила: — Но на табличке запись непрерывная. А что мне делать с бумажными заметками?
Людоед резко к ней развернулся.
— Выучивайте их или переносите информацию в файл под экраном. В любом случае первоначальные заметки должны уничтожаться. Жгите их, жуйте, глотайте, суйте в задницу — мне безразлично. Просто избавляйтесь от них — и по-быстрому. Я даю вам только один шанс, Милли Ву. Второго вы не получите.
И он опять отвернулся.
— Польдиш. Вчера был крайний срок для анализа «перспективных паттернов». Ничего такого я у себя на столе не увидел.
Польдиш, жирный и краснолицый, сделался совсем пунцовым.
— Они не вполне закончены. Видите ли, из-за отвлечения ресурсов моей группы на защиту от Невода...
— За все ваши причины я левого яичка вонючей крысы не дам. Если какую-то часть работы не удается закончить вовремя, вы говорите мне об этом до, а не после, Польдиш. Жопа вы конская. Я с вами отдельно поговорю.
«Отдельно поговорю, — подумала Милли. — Но сперва я должен публично тебя унизить, да еще с такими животными метафорами». Тем временем Ханна повернулась к Милли и, когда никто не смотрел, быстро ей подмигнула. Похоже, она хотела сказать: «Вот видишь, не так все и страшно». Милли сомневалась, что она с этим согласна. Разве ради этого она покинула Ганимед? Ради этого она сдала свое трехлетнее чемпионство в Сети Головоломок и отказалась от шанса перейти с уровня Подмастерий на уровень Мастеров? Если так, то она как пить дать с ума сошла.
— Поговорим после, — одними губами шепнула ей Ханна.
Джек Бестон воистину был нанимателем равных возможностей. Милли точно не считала, но судя по всему, до конца собрания все присутствующие подверглись персональному разносу с обильным использованием животных метафор. С Ханны сняли стружку за то, что она не сумела устроить новому члену персонала надлежащий инструктаж. Даже Зеттер, которая, похоже, совсем не имела то ли имени, то ли фамилии, удостоилась сопоставления с безрогой козой за неспособность вовремя просканировать помещение на предмет электронных устройств и устранить записную табличку Милли еще до ее включения. На безрогую козу от Бестона женщина ничего не ответила, но ее острая мордочка побледнела, а темные глаза посулили Людоеду мучительную смерть.
— Ничего-ничего, — сказала Ханна, уводя Милли после собрания. — Вполне нормальный старт для недельной работы. Пойдем посмотрим, не цепляют ли чего-то нового наши датчики.
— Он просто ублюдок.
— Конечно, ублюдок. Но я бы не советовала тебе так говорить. Это слово здесь зарезервировано для знаменитого главы проекта «Цербер», что в юпитерианской точке Л-5.
— Сидя на собрании, я как раз думала, что лучше бы я туда, а не на станцию «Аргус» устроилась.
— Не слишком удачная мысль. Там было бы не лучше. Вообще-то Филип Ублюдок похитрей и пообходительней Джека Людоеда, но я слышала, что в совместной работе он еще худшее дерьмо.
— Тогда они друг друга стоят. Им бы вместе работать.
— Когда-то они работали вместе. Насколько я слышала, это было идеальное сочетание. Филип, предельно подлый и пронырливый, лучше в теории, а у Джека перевес, когда дело до разработки детекторной аппаратуры доходит. Но Джек на два года младше Филипа, а знаешь, как это у братьев бывает. Филип с малолетства привык Джеком командовать, но когда Джеку стукнуло девятнадцать, он такого уже потерпеть не смог.
— И решил все это удовольствие по тарелкам разлить?
— Возможно. Но ты сейчас возмущена из-за того, как он с тобой обошелся. Пусть это тебя не раздражает. Разве ты не слышала, как он со всеми разговаривает?
— Мне наплевать. Ни у кого нет права так разговаривать с людьми.
— Джек считает, что у него есть такое право.
Они уже входили в главный зал, где проводился прием сигнала и первоначальное сканирование. На пороге Ханна помедлила.
— Подожди, Милли. Там нас смогут услышать, а я хочу сказать тебе кое-что наедине. На вид ты достаточно молода, чтобы сойти за сущего ребенка со свежим личиком, но это тебя не спасет. Джек Бестон находит тебя привлекательной — да-да, это так, и не спорь. Я знаю все признаки. А насколько я могу судить, две главные страсти в его жизни — это поиск внеземного разума и обольщение новеньких сотрудниц. Ты, конечно, можешь запросто отказаться...
— Я дьявольски запросто откажусь!
— ...но Джек не очень легко принимает слово «нет» за ответ. Кроме того, если ты найдешь его привлекательным и с ним переспишь, ты вскоре выяснишь, что никаких дополнительных внепостельных привилегий это не дает. От Джека Бестона особых милостей не жди. Когда дело дойдет до работы, он опять будет Людоедом.
— Ты все это доподлинно знаешь?
Уголки сверхподвижного рта Ханны за долю секунды приподнялись и опустились.
— Поверь мне, Милли, я знаю. И не трудись говорить, что я поступала глупо. Потому что я так не считаю. Здесь особо нечем заняться помимо работы, а ДБ не держит обид, когда все кончается. И я тоже. Я просто советую тебе быть внимательнее. Ручаюсь, он сегодня же явится почву зондировать. Продолжай его ненавидеть, и все будет замечательно. А вот если ты почувствуешь симпатию к дьяволу, считай, что ты в беде.
Ханна не дала ей шанса на дальнейшие расспросы и быстро прошла в огромный куб главного зала. Поначалу Милли за ней не последовала, поскольку уже там бывала. Но затем ей снова захотелось ощутить священный трепет, покалывание благоговейных иголочек, поднимающееся вдоль позвоночника прямиком в задний мозг.
Ибо в этом зале было то самое, что так ее манило. Здесь сливались тридцать четыре миллиарда отдельных сигналов, отобранных из узких частей спектра нейтрино и электромагнитной энергии, из всех небесных секторов. Здесь эти мириады сигналов просеивались, сортировались и проверялись на предмет аномалий, что стояли особняком, отклонений, которые так и взывали: «Посмотри на меня, посмотри! Я послание со звезд!»
Шесть лет тому назад, когда ей стукнуло семнадцать, Милли столкнулась с другим посланием, тем, что возникло на самой заре СЕТИ. Полтора столетия тому назад Фрэнк Дрейк послал своим коллегам набор нулей и единиц, предлагая им этот набор расшифровать. Никому их них этого сделать не удалось.
А вот Милли удалось. От первичных факторов набора цифр она продвинулась сначала к картинке, затем к интерпретации. И ее нынешнее присутствие в главном зале станции «Аргус» имело прямую связь с эмоциональным порывом того дня. Там была развилка на ее личной дороге, момент, когда радостная перспектива стать Мастером Сети Головоломок померкла перед вызовом, таящемся в послании со звезд.
Правда, никакого гарантированного сигнала здесь не было, но на его месте оказалось почти бесконечное множество возможных. Распределительная система наблюдения вокруг станции Л-4 «Аргус» по-прежнему разрабатывала древнюю скважину ранних исследователей — участок между спектральными линиями нейтрального водорода и гидроксильного радикала, куда добавлялась зона резонансного захвата нейтрино, регион, о котором на заре СЕТИ никто даже и не мечтал.
Работа приобрела новую сложность, когда уже нельзя было сказать с уверенностью, что возможный сигнал действительно является сигналом, а детекторная аппаратура последовательно становилась все более изощренной. Есть ли там что-либо? Сейчас на этот вопрос было еще сложнее ответить. Милли задумалась о сравнении. Что было труднее расшифровать: сигнал, посланный людям людьми, намеренно запутанный и бросающий вызов их изобретательности, но с обещанием, что это именно сигнал? Или послание со звезд, задуманное как ясное, силящееся быть услышанным, желающее быть прозрачным по смыслу и отправленное любой иной форме жизни, которая сможет его принять?
Что бы Фрэнк Дрейк сказал сейчас, будь он здесь, чтобы оценить свое наследство? Первоначальное прослушивание производилось только для двух звезд, тау Кита и эпсилона Эридана, на самом минимуме радиочастот, в течение периода времени, который составлял всего лишь одно деление на великих небесных часах. Скорее всего, Дрейк бы просто покачал головой и улыбнулся себе под нос. Он был ученым и реалистом, но глубоко внутри у него сидела искорка чудачества, которая и сподвигла его дать своему проекту название «Озма» — название, в которая самая чуточка магии сочеталась с намеком на экзотическую загадку. Пожалуй, скорее чем удивиться, Дрейк испытал бы разочарование от того, что они так долго и так тщательно искали — и ничего не нашли.
«Пока ничего, — подумала Милли. — Где же они? Будь терпелив, Фрэнк, и ты, старина Энрико Ферми, тоже. Они там есть. И мы обязательно их найдем».
Меньшее помещение за главным залом, где теперь стояла Милли, было по контрасту с ним полностью заэкранировано от внешних сигналов. Именно туда отправлялись на анализ аномалии, десятки и сотни потенциальных посланий со звезд, ежедневно отбиравшихся из необработанных входных сигналов. Одним из самых любопытных результатов теории информации является то, что возможная информация, несомая внутри сигнала, прямо пропорциональна его случайности, его непредсказуемости. Если что-то полностью предсказуемо, вы по определению в точности знаете его содержание, и оно вам ничего нового не скажет. С другой стороны, если входящий сигнал полностью непредсказуем, то в принципе каждая отдельная частичка содержащихся в нем данных представляет собой потенциальное сообщение. Должна присутствовать четкая линия: достаточно закономерностей, чтобы объявить о разумной компоновке (последовательность простых чисел, теорема Пифагора, последовательность квадратов целых чисел, цифры числа «пи»), и в то же время достаточно вариаций, предлагающих более специфическую информацию. Но как мог внеземной разум эту линию провести?
Милли пересекла главный зал и встала на пороге внутреннего святилища. Ханна куда-то исчезла. Милли какое-то время ее не искала и теперь понятия не имела, куда она могла деться. Впрочем, это было неважно. На данный момент у Милли не было ни малейшей потребности в чьей-либо компании. Она находилась в самом узле, фокусе потока информации, что струилась сюда со всех космических направлений и расстояний, из пределов нашей галактики и извне. Здесь царила тишина, но внутреннее ухо Милли уловило шум могучей и стремительной реки данных, питаемой дождем со всей вселенной.
Что теперь Милли Людоед с его приступами паранойи и грубыми манерами? К черту Джека Бестона. Она не ради него сюда явилась. Ради вот этого.
Милли направилась было к одному из рабочих мест, где она смогла бы ухватить пучок аномалий и проанализировать их на предмет того, не указывает ли там что-нибудь на целенаправленный сигнал, и в этот самый момент она увидела Джека Бестона. Он стоял в самом центре помещения, метрах в десяти от Милли. Судя по всему, Людоед понятия не имел, что она тоже там. Слегка наклонив голову, он смотрел куда-то вверх. Зеленые глаза были полузакрыты, превратившись в узкие щелки. Выражение лица ничем не походило на то, которое Милли так возненавидела на отчетном собрании. На этом лице выражалась безумная увлеченность, предельная сосредоточенность и странная тоска.
А самое странное, Милли смогла это выражение прочесть. Джек Бестон слышал космический рев кружащейся галактики, что врывался отовсюду. Но он к этому реву не прислушивался. Всем сердцем и душой он пытался поймать нечто, чего он никак не мог услышать. «В самом сердце смерча — тонкий голосок».
Джек Бестон хотел услышать послание со звезд — то единственное и неповторимое, которое скажет ему, что вся его духовная посвященность и тяжкий труд были не напрасны.
Милли внезапно смогла увидеть Джека насквозь так же ясно, как если бы его изнутри молния подсвечивала. Она смотрела и понимала. Она и сама точно так же стремилась услышать тот тонкий голосок. Она чувствовала свою неразрывную связь с этим человеком.
И, нравилось ей это или нет, но Милли ощутила внутри себя первое, едва заметное шевеление симпатии к дьяволу.

3.
ЗЕМЛЯ, ГОД 2097,
ДЕНЬ НЕВОДА МИНУС ОДИН

День Невода должен был стать колоссальным событием в системе Юпитера, пожалуй, еще более колоссальным в троянских точках Л-4 и Л-5, а самым главным было то объединяющее влияние, какое ему предстояло оказать на всю стремительно расширяющуюся Внешнюю систему.
Однако на Земле, расположившейся поближе к Солнцу и спустя тридцать лет все еще залечивающей старые военные раны, День Невода не мог соперничать с другими заботами.
Такими, к примеру, заботами, как тестирование для приема на работу во Внешней системе. Письменная его часть прошла тремя неделями раньше. Устное собеседование должно было состояться через час, и проводить его предстояло персоне, прибывшей на высокоскоростном корабле аж с самого Ганимеда. Янина Яннекс уставилась на восток в сторону восходящего солнца и задумалась, стоит ли ей вообще с этой персоной встречаться. Наверняка были десятки, даже сотни тысяч точно таких же претендентов. Менее одной тысячи пройдет испытание и покинет Землю ради курса обучения во Внешней системе. Причем подавляющее большинство этих счастливчиков составят юнцы лет двадцати с небольшим или еще моложе, тогда как Янине с Себастьяном было уже прилично за тридцать.
Янина сидела на восточном краю платформы «Глобальных минералов» — на самом-самом краешке, только чтобы оттуда не сверзиться. Ноги ее болтались в холодной соленой воде восточного шельфа Мальвинских островов. За спиной у Янины негромкое тумкал громадный экстрактор. Верхняя часть этого гиганта изгибалась, становясь метровой толщины магистралью, что стрелой уходила на юго-запад, мимо Фолклендских островов, до самого побережья у Пунта-Аренаса.
Хребет экстрактора нырял точно сквозь середину платформы «Глобальных минералов», доходя до самого океанского дна. Янина и Себастьян, согласно их должностным инструкциям, были «ответственными за функционирование экстрактора» в течение утренней смены, от которой теперь остался всего лишь час. На практике же получалось так, что о любой перемене в работе экстрактора, утечке газа или уменьшении потока метана объявляла сирена, достаточно громкая, чтобы пробудить мертвеца. А затем проблема по определению выходила из сферы ответственности Яны и Себастьяна. Им лишь требовалось немедленно бежать со всех ног и будить вышестоящего работника «Глобальных минералов» — если, конечно, он каким-то чудом весь этот тарарам проспал и уже на палубе не появился.
Солнце уже было достаточно высоко над горизонтом, но здесь, в месяце июле на пятидесяти градусах южной широты, ветер с зимнего океана Южной Атлантики оставался свежим весь день. Яна вынула босые ноги из ледяной воды, осмотрела чуть ли не как у обезьяны длинные пальцы, остудившиеся теперь до синевато-красного оттенка, и нижним краем свитера их вытерла. Она уже слишком долго здесь просидела, размышляя в предрассветной дымке. Ей предполагалось быть оптимисткой, активисткой, хозяйкой собственной судьбы типа «как захочу, так и будет». Только вот сложно было всем этим быть, когда ты чувствовала, что следующие несколько часов принесут тебе одни разочарования. И если так реагировала она, что же тогда испытывал Себастьян?
Яна обулась, не без труда распрямила конечности и по десятиметровой лесенке взобралась на главную палубу платформы. Найти Себастьяна было несложно. Лишенный вкуса Яны к легкому мазохизму, он всегда забивался в самую теплую и защищенную точку платформы, которая одновременно предлагала ему максимально широкий угол верхнего обзора.
Сегодня Яна нашла Себастьяна на западной стороне экстрактора, славно защищенной от ветра. Не желая себе никаких тягот, он валялся там на спине и глазел в небо.
— Ну что? — спросила Янина.
Не глядя на нее и даже словно бы не осознавая ее присутствия, Себастьян негромко произнес:
— Скопление к северо-востоку. Тройной слой, высококучевые над слоисто-кучевыми поверх дождевых, все движутся в разных направлениях. Направление ветра на каждой высоте иное. Через час будет дождь, могу спорить.
Яна не хотела ни спорить, ни глядеть на северо-восток или в любых других направлениях. Облака всегда оставались облаками — и дело с концом. Подойдя к Себастьяну, она тревожно над ним нависла.
— Я не про погоду, Себастьян. Про собеседование.
— А что с ним такое?
— Оно уже меньше, чем через час. Я нервничаю.
Он медленно сел. Себастьян все делал медленно, так что Янине порой страшно хотелось на него наорать. Иногда она так и делала. Но это ничего не меняло.
— Ты совершенно напрасно нервничаешь. — На его круглом как Луна лице сияла улыбка. — Если мы не пройдем, работа у нас все равно останется.
Да уж, работа. Работа, с которой вполне мог справиться какой-нибудь автомат. Работа, которая требовала так мало твоего умения и энергии, что человек вроде Себастьяна мог целыми днями валяться и радостно глазеть на вечно меняющиеся скопления облаков над Южной Атлантикой, и никто из начальства ни о чем его не спрашивал. Тупиковая работа для любого землянина, тогда как Внешняя Система отчаянно нуждалась в людях, пусть даже за пределами Пояса их подбирали с такой привередливостью, что кандидат с Земли чувствовал себя членом колонии прокаженных, пробующим в элитные массажисты устроиться.
Ничего этого Яна не сказала. Если по-честному, она просто не смогла. Ведь именно она настаивала, она подпихивала, умасливала и улещала, пока Себастьян не согласился с тем, что им двоим следует попробовать наняться на работу во Внешней системе, причем единой командой. Они были примерно одного возраста, но еще со времени их спасения из разгромленного северного полушария и переезда в лагерь для перемещенных лиц Яна чувствовала себя кем-то вроде его матери. Пожалуй, если бы она попробовала наняться одна, ее шансы бы увеличились, но на это она никак пойти не могла. Кто бы тогда присматривал за Себастьяном? Он был совсем неглупый, и наплевать, что по этому поводу говорили другие. Но он был странный, и этого нельзя было отрицать. Себастьяна спасли маленьким мальчиком, но даже теперь, в свои тридцать пять, он оставался во многом как ребенок.
— Нас будут расспрашивать как единую команду, — осторожно сказала Яна. — Пообещай мне одну вещь.
— Обещаю.
— Ты еще не знаешь, что это. Пообещай мне, что будешь говорить. А то, когда мы на эту работу устраивались, ты просто как большая дохлая рыба сидел.
— Но ведь мы получили эту работу. — Себастьян опять улыбался, нежно и беззаботно. — Ладно, я буду говорить. Или попытаюсь.
— Тогда хорошо. Давай хотя бы попытаемся выглядеть представительно. — Улыбаясь Себастьяну в ответ, Яна протянула руку, чтобы помочь ему встать. Она любила Себастьяна, и она всегда будет его любить. Не в сексуальном смысле, конечно — от этой мысли Яну аж передернуло, — но как самого близкого члена семьи, какого она когда-либо знала. Ее родители, как и родители Себастьяна, остались безликими и безымянными, входя в те семьдесят процентов одиннадцатимиллиардного населения Земли, что погибли в первые же несколько минут Великой войны. В принципе, Яна уже тогда была достаточно взрослой, чтобы помнить отца и мать, но первым ее воспоминанием был пугающий самолет, за которым последовала горячая еда в лагере для перемещенных лиц под Гусвиком. А до этого — совсем ничего.
Выяснилось, что собеседование будет проводить женщина, а не мужчина. Худая, рыжеволосая, с тонкими, напряженными губами. Она носила темно-зеленую форму гражданского чиновника Внешней системы и казалась настолько же смущенной, насколько Яна нервозной.
— Итак, Янина Яннекс и Себастьян Берч, — начала женщина. — Горнорабочие. — Этому слову она придала колоссальный акцент. Дальше чиновница хмуро взглянула на экран своего персонального компьютера, после чего внимательно изучила всю стометровую плавучую платформу «Глобальных минералов» и бесконечную водную гладь по ту ее сторону. Собеседование она решила проводить прямо на палубе, хотя небо становилось все темнее, и пророчество Себастьяна о дожде казалось все более правдоподобным. — Вы указали себя как горнорабочих?
— Да, все верно. — Янина бросила гневный взор на Себастьяна. Кроме через силу выдавленного приветствия, он пока еще ни слова не произнес.
Тогда женщина, которая представилась как доктор Вальния Блум — директор Вальния Блум, глава научно-исследовательского центра на Ганимеде, — спросила:
— Вам не трудно было бы пояснить?
— Нет, не трудно. — Яна в ожидании взглянула на Себастьяна. Тот опять молчал как рыба, и в конце концов ей пришлось продолжить: — Это займет несколько минут.
— Через несколько минут нешуточный дождь пойдет, — вдруг разродился Себастьян.
Вальния Блум, судя по всему, не особенно поверила и внимательно оглядела затянутое облаками небо. А Янина задумалась, видела ли эта женщина когда-нибудь дождь. Ни на Ганимеде, ни где бы то ни было еще во Внешней системе никаких водяных дождей не бывало. На Венере шел дождь серной кислоты, а на Титане падали капельки углеводородов. На Тритоне, читала Янина, имелись гейзеры жидкого азота, но их едва ли можно было причислить к дождю. Себастьян не сводил безучастного взора с Вальнии Блум, которая наконец сказала:
— Насчет дождя посмотрим. Пожалуйста, рассказывайте. И покороче.
Яна кинжальным взглядом впилась в Себастьяна. Этот взгляд откровенно приказывал: «Говори!» После долгого молчания она почувствовала, что говорить придется ей.
— Получилось так, что главные залежи материкового ископаемого горючего на Земле всегда находились в северном полушарии, которое по-прежнему необитаемо. Уголь под ледниковым покровом Антарктиды также недоступен. Однако южное полушарие сейчас переживает бум. Таким образом, существует громадная потребность в энергии и пластических материалах, но нет способа ее удовлетворить.
— Мне казалось, вашу энергетическую проблему своими термоядерными реакторами типа «мобиль-кроха» решил Сайрус Мобилиус.
— Да, он это сделал, но только для всего, что может управиться с восемью мегаваттами и выше. Однако быстро развивающиеся южные регионы испытывают потребность в небольших портативных блоках, генерирующих всего-навсего несколько киловатт. И вот эта конструкция данную потребность удовлетворяет.
Яна указала на экстрактор, торчащий из центра платформы «Глобальных минералов», и убегающий на юго-запад трубопровод. Доктор Блум непонимающим взором на все это дело уставилась.
— Метан, — произнес Себастьян за долю секунды до того, как Янина почувствовала, что снова должна взять на себя инициативу. «Слава Богу! — подумала она. — Наконец-то хоть слово!» Однако больше одного слова ожидать ей, похоже, не стоило. Наконец Яна продолжила:
— Внизу, на дне моря, есть метан. Триллионы и триллионы тонн.
— Но метан легче воды. А атмосфера Земли... — Вальния Блум хмурила брови, усиленно припоминая курс химии, — в основном состоит из азота и кислорода. И тот, и другой газ легче метана. Он просто не может находиться на дне океана.
— Да, не может. В смысле, он там есть, только он не хранится в газообразной форме. Он хранится в виде клатратов метана — структур, которые имеют четыре молекулы метана, сцепленные в стабильную форму тремя молекулами воды. При температуре глубокого океана, около четырех градусов Цельсия, клатраты метана — твердые вещества. И их плотность выше, чем у воды, так что если они образуются на океанском дне, они не всплывают на поверхность. А все, что тонет с поверхности, разлагается и производит метан.
Доктора Блум, похоже, не слишком вдохновила нарисованная Яной картина всеобщей порчи и разложения, уникальная для Земли. Другие, порядочные миры, говорило выражение ее лица, держат свое гниение и переработку отходов подальше от цивилизованной жизни. Однако она кивнула, и Яна продолжила:
— Таким образом, если учитывать весь метан, образовавшийся в результате разложения, плюс природный апвеллинг первичного метана, на морском дне содержатся колоссальные его количества. Хотя, конечно, часть массы составляет вода, входящая в состав клатратов. Итак, у нас есть эти громадные клатратные залежи, сотни километров в ширину и десятки метров в глубину. Все, что мы... вернее все, что вот эта конструкция делает, — она указала на экстрактор, — это доводит свой хребет до клатратных залежей и немного их разогревает. Высвобождающийся при более высоких температурах метан поднимается к поверхности, после чего уходит по магистрали.
Ганимедская чиновница явно была обрадована. Впервые она заулыбалась.
— Итак, вы горнорабочие, — сказала доктор Блум. — Пожалуй, можно вас так назвать.
— И знаете, что, — продолжила Яна. — Теперь, когда я об этом задумываюсь, мне кажется, что тот же самый метод может сработать в системе Юпитера для Европейского океана. Там есть жизнь, там происходит разложение, там масса воды.
Это замечание имело куда меньший успех. Улыбка Вальнии Блум сделалась застывшей, а затем сменилась откровенно нахмуренными бровями.
— Мне казалось, даже во Внутренней системе... — «примитивной» Внутренней системе, подразумевал тон чиновницы, — хорошо известно, что Европа представляет собой запретную зону. Аборигенная форма жизни была там обнаружена пять лет тому назад. Мы категорически не желаем, чтобы единственная известная на данный момент инопланетная форма жизни оказалась заражена в погоне за малой промышленной прибылью.
Себастьян открыл рот. Янина почти не сомневалась, что он выбрал этот наихудший момент, чтобы заспорить с директором научно-исследовательского центра. Это могло разом свести к нулю все то хорошее впечатление, которое им, может статься, удалось произвести. Она не сумела придумать никакого способа его заткнуть, но тут, точно дар с небес, две тяжелые дождевые капли ударили ее по левой щеке, а одна — прямиком по носу.
— Вот уже и дождь, — сказала Яна. — Как Себастьян и предсказывал. Давайте спустимся в каюту, пока мы все не промокли.
«И, — подумала она, — быть может, по пути у меня появится возможность отвести этого несчастного рохлю в сторону и объяснить ему, что говорить о том, о чем не следует, хуже, чем не говорить вовсе».
Эх, благие пожелания...
По дороге вниз доктор Вальния Блум липла к Себастьяну почище вакуумного насоса, пока они все трое не упаковались в крошечную комнатенку, служившую убежищем для младших членов бригады.
Очевидно, там чиновница достигла нового пункта своей программы, поскольку, словно бы молча прислушавшись к какой-то внутренней подсказке, раскрыла папку и подтолкнула ее вперед.
— Это ваши?
— Да. — Янина узнала документы своего письменного тестирования — как ответы на стандартный набор вопросов, так и сочинение на свободную тему. Она тогда рискнула рассмотреть экономический рост спутников Юпитера со времени первой колонизации, а затем использовала это для соответствующих проекций на развитие систем Сатурна и Урана.
Яна ожидала по меньшей мере комментария, но доктор Блум просто хмыкнула, взяла вторую папку и положила ее перед Себастьяном.
— А это ваши?
Себастьян кивнул. Янина вздрогнула — как ей хотелось надеяться, незаметно. Сверху лежал набор стандартных вопросов, и даже при беглом взгляде было заметно, что по меньшей мере половина его осталась незаполненной.
— И вот это тоже?
Под вопросником лежало с полдюжины листков. На них не было ни текста, ни цифр, а только черно-белые рисунки, явно незаконченные и сделанные второпях. Янина решила, что ей следовало чего-то такого ожидать. Там были скопления облаков — завитки, полоски и узоры «в елочку», перемешанные друг с другом без какой-либо очевидной логики.
Себастьян не торопился, долго глазел и наконец сказал:
— Угу. Вот этот я не успел закончить. — Он указал на завихрение наподобие движущегося урагана, которое отбрасывало от своего стелющегося края меньшие завитки.
— Они очень напоминают бури на поверхности планеты Сатурн. Когда вы рисовали, вы основывались на чем-то уже виденном?
— Угу. Есть регулярная видеопередача, там показывают картинки с Марса, Юпитера и Сатурна. Я ее смотрю. Уран тоже, только там особенно нечего смотреть.
— Вы хотите сказать, там нет облачных систем?
— Уран гладкий как бильярдный шар.
— Но вы не просто скопировали эти рисунки с последней видеопередачи.
Себастьян нахмурился.
— Нет. Не скопировал.
— Тогда откуда вы их взяли? Я полагаю, тестирование проходило в контролируемых условиях?
— Совершенно верно. — Яну не спрашивали, но она просто не могла сидеть молча. — Никто не мог прийти или уйти, никто не мог посмотреть, что делают остальные.
Вальния Блум ее проигнорировала.
— Так откуда вы взяли эти рисунки, мистер Берч?
Себастьян откашлялся.
— Ну, я видел картинки Сатурна в видеопередаче. А эти я просто вроде как вообразил. Ну, как обычно делают, когда по-настоящему, от души рисуют.
Янина опять вздрогнула, но на сей раз она уже не сомневалась, что это было заметно. На ее счастье доктор Вальния Блум, похоже, не проявляла ни малейшего интереса к любым ее действиям — пока не подняла голову и не пронзила одним-единственным взглядом и Янину, и Себастьяна.
— Ваша заявка достаточно необычна, — сказала чиновница. — Вам обоим за тридцать, что значительно выше нашей нормы. Кроме того, вы хотите, чтобы вас рассматривали как единую команду, а не поодиночке.
Яна кивнула.
— Да, мэм.
— И ваша позиция по-прежнему такова?
Яна снова кивнула и посмотрела на Себастьяна. Тот промычал:
— Угу.
— Очень хорошо. Пусть будет так. — Вальния Блум собрала папки и встала. — Собеседование закончено.
— Спасибо... — Слова застряли у Янины в горле, так что ей пришлось сглотнуть и начать снова. — Спасибо, что дали нам шанс. Но будет ли нам позволена еще одна попытка?
— Полагаю, нет. — То ли доктор Вальния Блум была садисткой, то ли ее натренировали не проявлять своих чувств. Так или иначе, на лице у нее играла странная улыбочка. — Никакой второй попытки не будет.
— Как скажете, мэм.
— Однако, насколько я понимаю, вам обоим требуется подать «Глобальным минералам» предупреждение об увольнении за две недели. Поэтому я предлагаю вам сделать это немедленно. Через две с половиной недели для вас будут зарезервированы места на пассажирском челноке. Оказавшись в окружающей среде с микрогравитацией, вы пройдете доскональный медицинский осмотр, после чего высокоскоростное транзитное судно доставит вас на Ганимед. Соответствующее обучение начнется именно там.
И Вальния Блум стала подниматься по крутой лесенке, что вела на главную палубу платформы. На полпути вверх она вдруг пригнула голову и посмотрела на все еще обалдело сидящих за маленьким столиком Янину и Себастьяна.
— Мне следовало упомянуть еще один интересный пункт. Письменное тестирование вы проходили три недели тому назад. Верно?
— Да, мэм.
— Эти наброски, которые тогда сделал Себастьян. Они очень близко напоминают реальные бури на Сатурне. Но вы их не копировали.
— Нет, сэр. — У Себастьяна впервые прорезался четкий голос. — То есть, мэм. Я уже сказал — я их не копировал.
— Мое последнее высказывание являлось не вопросом, а утверждением. Я знаю, что вы не копировали пересылавшихся на Землю изображений, причем по лучшей из всех возможных причин. — Уже на самом верху лестницы Вальния Блум добавила: — Вы просто не могли этого сделать. Грозовая система, которую вы нарисовали, появилась на поверхности Сатурна всего десять дней тому назад.

4.
СОВИНАЯ ПЕЩЕРА, ПАНДОРА, ГОД 2097,
ДЕНЬ НЕВОДА МИНУС ОДИН

Примерно в то же самое время, когда доктор Вальния Блум разложила перед Себастьяном сделанные им наброски сатурнианских облаков и спросила об их происхождении, Свами Савачарья находился в таком положении, что мог реально взглянуть на эти самые сатурнианские облака. Ему всего-то и требовалось, что пройти в другой конец Совиной Пещеры. Дальше он мог подняться на лифте к наблюдательной камере на поверхности Пандоры, проплыть чуть вперед в пренебрежительно малой гравитации крошечного спутника, после чего ему оставалось только воззриться на громадные кольца и обширную поверхность планеты Сатурн.
Нет, разумеется, у Совы не было ни малейшего намерения что-то подобное проделать. Он никогда не приближался к поверхности, а кроме того, он был занят. Свами Савачарья и его программные орудия как раз ввязались в бой с одним из наиболее грозных разумов в Солнечной системе, и если бы все пошло по плану, бой продолжился бы еще часов десять-двенадцать. Ближайшие реальные персоны находились, быть может, в миллионе километров оттуда, наблюдая за работой фон Нейманнов на гигантском спутнике Сатурна Титане. Сову это прекрасно устраивало. Он никогда не нуждался в помощи и ее не желал.
Решение переместить Совиную Пещеру из глубоких недр Ганимеда далось нелегко. Более пятнадцати лет Сова с продуктивной мизантропичностью там проработал. При этом все по большей части его игнорировали, что опять же прекрасно его устраивало. Затем, четыре года тому назад, случилось самое худшее, что только могло случиться. Чтобы разгадать одну загадку, Сова предпринял путешествие на Европу, и в процессе этого визита в глубинах Европейского океана было открыто существование внеземной формы жизни. Эта форма ничем не напоминала далекие разумы, которые искал Джек Бестон в своих проектах СЕТИ, а представляла собой всего лишь любопытный непериодический кристалл со способностью к воспроизводству и минимумом обмена веществ. Но этого оказалось более чем достаточно. Во-первых, достаточно для того, чтобы сделать Европу запретной зоной для любых проектов развития, а во-вторых, еще кое для чего. На Европе в то время случилось оказаться одному представителю СМИ — этих СМИ, пронырливых, назойливых, любопытных, ненасытных и невыносимых. И в своем репортаже Нелл Коттер, этот самый представитель, описала Сову как главного героя всего инцидента. Имя, бритая, похожая на пушечное ядро голова и трехсоткилограммовая туша Свами Савачарьи прославились на всю Солнечную систему. Всякая надежда на уединение была потеряна.
После этого почти ежедневно какой-нибудь гнусный подлец из СМИ, задействуя сочетание подкупа и откровенной лжи, обнаруживал местоположение Совиной Пещеры. Дальше этот подлец домогался от Совы эксклюзивного интервью.
Сова выдержал четыре месяца такой жизни и решил, что больше не может. Он начал поиск. Куда ему было податься?
Поначалу возникло искушение направиться внутрь Солнечной системы. После окончания Великой войны Земля сделалась самым близким к Солнцу пределом человеческого существования. Научно-исследовательская станция на Меркурии и аналогичные купола на Венере были полностью уничтожены. В принципе, Сова мог туда отправиться. Однако и Меркурий, и Венера имели существенную поверхностную силу тяжести, а Сова, хотя и терпимый к слабой гравитации Ганимеда, куда скорее желал эту радость уменьшить, нежели увеличить. Положение еще больше усугублялось тем, что по мере постоянного восстановления Солнечной системы после Великой войны потребность в воссоздании утраченных ресурсов неуклонно росла. Научные круги усиливали давления в плане создания новых станций на Меркурии и Венере. Если бы это произошло, во Внутренней системе уже попросту некуда было бы податься. На четырех ее планетах и трех спутниках пропадали всякие уединенные места.
Тогда Сова обратил свой аналитический взор наружу. Обитаемые спутники Юпитера буквально бурлили жизнью и с каждым днем становились все плотнее населены. Приходилось заглядывать дальше, признавая, что какие бы действия ты ни предпринял сейчас, в обозримом будущем тебе придется сделать еще одну перемену. Сова рассчитывал прожить долгую жизнь. А потому меньшие спутники Урана и даже Нептуна также из поля рассмотрения не выходили.
Свами Савачарья принял решение, составил планы, а когда все было готово, уволился с поста главы отдела расписаний управления Пассажирского транспорта Внешней системы. Только своей давнишней начальнице Магрит Кнудсен Сова открыл, куда он отправляется, сперва принудив ее поклясться, что она никогда не попытается с ним связаться или, не дай Боже, его навестить, а также не откроет его местонахождение ни одной живой душе. Однако затем он смягчился. Все-таки Магрит Кнудсен более двенадцати лет служила Сове защитным прикрытием. Она может, сказал Сова, связаться с ним в том случае, если у нее возникнут неразрешимые личные сложности. И, уже в последний момент додумав, добавил: или если кто-то придет к ней с интеллектуальной проблемой, которую она сочтет достойной разума Свами Савачарьи. Он по-прежнему был старшим членом Сети Головоломок, и у него не было никакого намерения эту деятельность бросать.
Сова распорядился перевезти всю Совиную Пещеру, со всем ее уникальным содержимым, в естественную полость глубоко в недрах одного из меньших спутников Сатурна под названием Пандора. Все это проделали машины и механизмы, которыми управлял только сам Сова, а когда операция была закончена, он использовал свое знание ганимедских компьютерных систем, чтобы стереть все записи. Затем настала пора для финального шага. Сове пришлось бы выдержать нешуточную баталию с собственной агорафобией, чтобы вытерпеть долгое путешествие по открытому космосу.
Он выбрал самый легкий способ. Проглотив тщательно перемешанную комбинацию снотворных, Сова закрыл глаза — и открыл их уже на Пандоре.
Спутник представлял собой неровный каменный обломок пятидесяти километров в длину и тридцати в ширину. В сравнении с девятью крупными спутниками Сатурна это была просто песчинка, скользящая под ними и обегающая планету менее чем за сутки. Поскольку Пандора располагалась выше системы гигантских колец, и вид оттуда на Сатурн частично этой системой блокировался, никто не счел бы ее самым предпочтительным местом для наблюдения за планетой. Там не было ни атмосферы, ни залежей минералов, ни воды или еще каких-либо летучих веществ. Пандора ни для кого не должна была представлять интерес.
Сове же она казалась идеальной. Ему не требовалось сиденье у окна, чтобы обозревать Сатурн, а летучих веществ в его автономном убежище вполне хватило бы на столетие. После этого он при необходимости мог снова изучить варианты.
И пока что Пандора оправдывала все Совиные ожидания. За все эти три года на него не обрушился ни один визитер. Магрит Кнудсен связалась с ним всего лишь раз, когда столкнулась с транспортной проблемой, включавшей в себя очевидно неразрешимый конфликт расписаний. Сова встроил эту структуру внутрь более общего класса проблем, дал алгоритм для всего набора и через двое суток выслал Магрит исчерпывающий ответ. Он также позволил себе небольшое, но приятное торжество, после чего вернулся к своему изучению утраченных реликвий Великой войны.
Сегодня, однако, торжество и реликвии Великой войны составляли ту слабость, которой Сова себе позволить не мог. Часы тикали. Еще через день Невод наконец будет введен в действие. Теперь следовало провести последнюю проверку.
Свами Савачарья сидел в специально изготовленном для него кресле в «мыслительном» конце Совиной Пещеры, и его обтянутая черной тканью туша раздувалась как воздушный шар, что было бы невозможно при более высокой гравитации. Он уже выслал свои программные зонды и теперь терпеливо ожидал их возвращения. Установленная им система была разработана с целью имитации, в той мере, в какой любая сущность вообще может имитировать нечто крупнее себя, функций всего квантово-переплетенного Невода. С этим своим «Неводом» Сова теперь ринулся в атаку, пытаясь пробиться сквозь незримые динамические системы своего противника. На данный момент зонды сработанной им имитации капитально застряли.
— Уже целых сорок минут ни шиша, — произнес хриплый голос сбоку от кресла. — Ну что, топор?
Сова повернулся.
— Скажем так — временная задержка. Два брандмауэра преодолены, но третий оказывает серьезное сопротивление. — Внезапный голос Сову не особенно удивил. Изображение в объеме дисплея сбоку от него демонстрировало лысоватого пожилого мужчину с изрядным косоглазием. Вновь прибывший, судя по всему, тоже глазел на экраны, однако Сова знал, что это внимание показное. Морд принимал все его вводы в режиме реального времени. Это давало ему определенное преимущество, ибо он раньше Совы узнавал, что доложат программы.
— Уже намного дольше, чем раньше. — По тону Морда сложно было понять, рад он этому или не очень.
Сова кивнул.
— Когда вы вошли?
— В самом начале. Перемены в распределении ресурсов заприметил. — Глаза Морда сузились, когда он вгляделся в последние результаты. — В прошлый раз я ошибся, когда решил, что вы никогда не пробьетесь. Хотите удвоить ставки? Могу сказать, что за двенадцать часов вам эту оборону никаким макаром не взломать.
Сова закрыл глаза и осел в кресле, обдумывая предложение. Затем взглянул на часы. Со момента первой стычки прошло уже пять часов. Однако оставалось еще семь часов — и по меньшей мере одна линия атаки в резерве...
— Забудьте про удвоение, — вдруг сказал Морд. — Никаких ставок.
Сова резко раскрыл глаза и уставился на ряд дисплеев. Никакой перемены не наблюдалось. А затем, совершенно внезапно, она проглянула. Фиксированный цикл инструкций прогонялся сотни миллионов раз в секунду, и участки дисплеев медленно меняли цвет.
— Ах-х. — Долгое приятное возбуждение постепенно спадало. — Есть преодоление третьего брандмауэра.
— А за ним еще один есть?
— Боюсь, нет. Полный доступ состоится через считанные секунды.
— Ага. — Морд скалился из дисплея. — Вот так-то вот, толстомясый. Назад к чертежной доске.
Сова кивнул, но в его мозгу уже начиналась любопытная перемена, требуемая для перехода от перспективы нападающего к перспективе защитника. Он уже целый год строил то, что, как он надеялся, должно было стать непроницаемым набором щитов, ловушек, тупиков и брандмауэров, рассчитанным на недопущение в его личную компьютерную систему даже чего-то столь могучего, как Невод в его полной рабочей кондиции.
И теперь Сова проиграл. Он попросту доказал, что по крайней мере один индивид в Солнечной системе по имени Свами Савачарья может организовать внешнюю атаку, способную пробурить и низвергнуть лучшую компьютерную оборону того же самого Свами Савачарьи. Он только что в буквальном смысле нанес поражение самому себе.
— Если только вы не считаете, — добавил Морд, — что с этой системой в таком ее виде вы в достаточной безопасности. Если вы не возомнили, что никому, кроме вас, ничего подобного провернуть не удастся. Короче, если у вашей самонадеянности границы имеются.
— Поймите, Морд, — мягко отозвался Сова, — уже нет времени подстегивать. Тем более, что такое подстегивание и не требуется. У меня есть достаточно побудительных причин работать над моей обороной, и я буду над ней работать. Но прежде всего мне нужна поддержка. Присоединяйтесь, если желаете.
Предложение было искренним. Сова приветствовал бы компанию Морда. Он встал из кресла и направился вдоль по Совиной Пещере в ее «обеденный» конец с расположенной там кухней — тщательно продуманной и роскошно обставленной. Эта кухня была славно оснащена блоками дисплеев, на любом из которых при желании мог появиться Морд.
Морд, разумеется, точно так же неспособен был есть, как Сова — сносить его оскорбления от любого человека. Морд же человеком не являлся. Человеком являлся его создатель Мордекай Перельман, но он умер более двадцати лет тому назад. Его труп был кремирован, а прах, согласно его завещанию, отправлен на Солнце.
Перельман занимался ранней разработкой Факсов, экспертных систем, которые имитировали людей и выполняли многие из их более простых функций. Можно было купить себе все, что угодно — от Факса первого уровня, который мог лишь отвечать на простейшие вопросы о вас — например, сообщать ваше имя и фамилию, — до Факса пятого уровня, который мог вполне сносно поддерживать разговор от вашего имени, а также понимать, когда затронутая тема превышает его компетенцию, и звать на помощь.
Перельману всего этого было недостаточно. Он был чудаком, аутсайдером, который ни с кем не соглашался на предмет того, как делать имитации. Для всех остальных Факс представлял собой лишь свод логических законов и нервную сеть, которые позволяли компьютеру имитировать образ мыслей и отклики конкретного человеческого существа.
В корне неверный подход, заявлял Мордекай Перельман. Все это чушь. Человек — вовсе не свод логических законов. На самом деле человек — смесь мыслей, работы желез внутренней секреции и общего беспорядка. То, что происходит на подсознательном уровне конкретной персоны, куда важнее любого просчитанного утверждения сознательного разума типа «А означает Б». Добрую половину нашего времени мы проводим, пытаясь пристойным образом выбраться из тех жутких луж, в которые нас сажают наши железы.
Мнение Перельмана проигнорировали. Существовала насущная потребность в простых Факсах — таких, чьи отклики на данную конкретную ситуацию всегда оставались бы одними и теми же. Никому не хотелось получить Факса с перепадами настроения, различными пристрастиями, приступами бешеной активности или хандры.
Никому, кроме Мордекая Перельмана. Убежденный в своей правоте, он вознамерился произвести на свет собственный вариант Факса. Продвинув работу до такой точки, откуда ее уже попросту некуда было двигать, пламенный ученый выдал последнее доказательство веры в собственные идеалы: он сконструировал Факса, который имитировал мировоззрение, интеллектуальную базу и инстинктивные реакции Мордекая Перельмана. При этом он не стал утверждать, что находящаяся внутри компьютера структура является Факсом. Это было что-то новое. Это был Морд. А появлявшееся на дисплеях изображение принадлежало Мордекаю Перельману, каким он был в пору создания своего детища.
Сова обнаружил Морда таящимся в компьютерной системе на Церере. То, что он увидел, его заинтриговало, и он запросил себе отдельную копию. Морд тут же выдал ответ: «Никакого клонирования. Сами-то вы хотите, чтобы вас клонировали?» Однако Морд пожелал заключить сделку: он согласится на перенос в систему Совы с одновременным стиранием его на Церере в обмен на определенные гарантии. Всем, чего хотел Морд, оказался ввод данных со всей системы с постоянным доступом к подаче новостей.
Сова подумал и согласился. Во-первых, Мордекай Перельман прожил всю Великую войну во взрослом возрасте, будучи при этом человеком любопытным и наблюдательным. Поэтому Морд должен был оказаться подлинной сокровищницей информации о тех временах при том, что по поводу войны еще следовало много чего открыть — в особенности, по поводу утраченного оружия. В Совиной Пещере хранилась уникальная коллекция, но Сове всегда хотелось большего. С одной стороны, знаменитый Кладезь, полный список оружия Пояса, разработанного и намеренно уничтоженного, вполне мог быть просто легендой. Такой же легендой могло быть и «абсолютное оружие», неустановленное устройство, которое, как утверждали послевоенные источники, могло сделать всю Солнечную систему «темнее дня», какой бы противоречивый смысл в эту фразу ни вкладывался. С другой стороны, эти вещи вполне могли быть реальны. Столь много самого невероятного оружия Великой войны оказалось весьма далеко от воображаемого.
Сова дрейфовал по немалой длине Совиной Пещеры, наслаждаясь и любуясь всем ее содержимым. Не связанный имущественными ограничениями ганимедского интерьера, он сделал Пещеру в десять раз больше ее прежнего размера. Ее содержимое соответственно расширялось, чтобы заполнить все доступное пространство. Примерно то же самое, если верить Морду, происходило и с Совой.
Он двигался медленно. Аромат блюда под названием «олья подрида», что готовилось весь день, манил его, но Свами Савачарье не меньше хотелось смаковать и даже трогать предметы своей коллекции. Женщины для Совы никакой эстетической ценностью на обладали; то же самое и мужчины. Зато каждый предмет, уложенный в соответствующий футляр или висящий на стене, для подлинного знатока таил в себе странную красоту.
Здесь имелся редчайший коммуникационный маяк инфракрасного диапазона, разработанный на Палладе. Таких маяков теперь осталось всего четыре экземпляра. Рядом с ним находился подлинник маленького и древнего фон Нейманна, использовавшегося для первоначальных рудничных работ на троянских астероидах еще до того, как закон Фишеля и знаменитая Эпитафия — «Хитроумный суть тупой: нет мудрости в том, чтобы встраивать слишком много разума в самовоспроизводящийся аппарат» — стали общепризнанными догмами. Этот фон Нейманн теперь хранился в магнитном поле внутри специальной камеры под тройной закупоркой. Лишенный доступа к сырью, он был безопасен.
Сова обожал их всех — и благоразумно лишенную мозга ракету типа «искатель», и помещенный в специальную сетчатую клетку инвертор Перселла, и палладианский счетчик генома.
Он бы и дальше здесь медлил, но тут из кухни прозвенел нетерпеливый голос Морда.
— Эй, вы, Мегачипс! Я тут сижу и ни черта не делаю. Вы там что, заснули? Суп готов.
Сова двинулся чуть быстрее. Пожалуй, Морд тоже был военной реликвией — возможно, самой странной из всех. Иначе как было объяснить тот факт, что компанию Морда Сова совершенно определенно предпочитал компании любого человека?

5.
ДЕНЬ НЕВОДА!

ДЕНЬ НЕВОДА! ДЕНЬ НЕВОДА! ДЕНЬ НЕВОДА!
Вывески слепили Алексу глаза на каждом уровне, пока он проделывал долгий путь наверх из недр государственных контор к подповерхностным уровням, где Лена Лигон обустроила себе дом, а «Лигон-Индустрия» расположила свой корпоративный корпус.
Алекса интересовало, кто оплачивал всю эту безумную рекламу Дня Невода? И с какой целью? Получалось так, будто у тебя был выбор, и ты мог по своему желанию допустить использование Невода или его отвергнуть. Через два часа будет забит традиционный «золотой костыль» в форме окончательного объединения баз данных Ганимеда, Каллисто, Земли, Марса и Пояса. Тысячи других баз подключатся сегодня же, немного позже, но эти пять первых были самыми крупными. Ровно через сутки каждый клочок информации во всей Солнечной системе станет доступен для общего пользования. Если только ты заблаговременно не принял надлежащие меры, конфиденциальность с того момента окажется штукой куда более сложной, чем когда-либо раньше.
И даже, быть может, нереальной — по крайней мере, в период первоначальной растряски. Но вместе с гораздо более широкой доступностью данных приходило и колоссальное увеличение компьютерных возможностей. И Кейт уже выругала Алекса за его отсутствие в то самое время, когда они наконец-то получали шанс прогнать его модели с использованием адекватных компьютерных ресурсов.
Алекс с ней не согласился.
— У тебя там будет миллион разных систем и баз данных, научных и финансовых, личных и общественных. Если ты ожидаешь, что тебе удастся сразу же их объединить и прогнать модель как полагается, ты куда большая оптимистка, чем я.
Он не очень удачно выразился. Кейт и так была куда большей оптимисткой, чем он.
— А что случится, когда они подключатся? — спросила она.
— Не знаю. Впрочем, могу тебе сказать, чего я ожидаю. Несколько первых часов или даже дольше Невод будет находиться в переходном состоянии. Все результаты в течение ближайших суток будут крайне подозрительны.
Кейт тогда лишь сморщила носик. Рисковая женщина. Дай ей волю, она немедленно бы прогнала все модели, даже в отсутствие Алекса. Но это были его модели. И Кейт согласилась подождать до Дня Невода плюс один. Но тогда, сказала она, они обязательно выполнят прогоны независимо от того, в каком переходном состоянии будет находиться расширенная сеть Невода.
Отсрочка на сутки Алекса удовлетворила. На самом деле он думал, что система устаканится в первые же несколько часов. С другой стороны, семейные советы порой занимали целую вечность. Кейт тогда может начать делать прогоны без него, а особенности ее характера Алекс уже начинал понимать. Если результаты выявят какую-либо проблему, он не хотел, чтобы Кейт шуровала внутри его моделей, меняя параметры, которых она не понимала. Поэтому Алекс хотел вернуться и приглядывать за Кейт, причем задолго до того, как День Невода закончится.
Он взглянул на часы. Подобно всем юпитерианским приборам хронометража, они показывали Стандартное Десятичное Время. Система СДВ сохранила длительность двадцатичетырехчасовых земных суток, но разделила их на десять часов, каждый по сто десятичных минут, каждая по сто десятичных секунд. Десятичная секунда оказалась чуть короче земной секунды, поскольку в юпитерианских сутках их было 100.000, а не обычные 86.000.
Сейчас часы показывали три девяносто шесть. Утренний совет был назначен на четыре. Алексу предстояло подняться еще на три уровня, и он немного опаздывал. А вокруг уже начинали появляться признаки роскоши. Можно было видеть элегантные биолюминесцентные мозаики, что заливали коридоры мягким бело-голубым светом, оригинального дизайна фрески и статуи, располагавшиеся вдоль стен, а также абсолютно бесшумные ковры. Годовой зарплаты Алекса не хватило бы и на месяц проживания на этих уровнях.
Деньги, впрочем, были для него не проблемой. Если бы Алекс только захотел, он смог бы построить здесь лабораторию, располагающую такими ресурсами, которые и не снились всему отделу Кейт Лонакер. Его матушка собиралась на него давить, пока он на этот вариант не согласится. И, разумеется, все семейство собиралось давить на Алекса в связи с еще одним делом, насчет которого он уже несколько дней собирался объясниться с Кейт, но все никак не мог собраться с духом.
Он сомневался, что она сможет его понять. Самому-то Алексу постоянно приходилось жить под грузом двух с половиной столетий семейных традиций и обязательств — под грузом, незримым для всех, но давящим на его плечи несравнимо тяжелей ганимедской гравитации.
«Лигон-Индустрия» началась с Алонсо Лигона, самодура девятнадцатого столетия, который построил одни из первых кораблей с железными корпусами, что плавали тогда по океанам Земли. Алекс был прямым потомком Алонсо в девятом колене.
И этот груз был, возможно, еще не самым худшим. С той самой минуты, как Алекс отправился на совет, его изводила еще одна мысль. Мысленным взором он изучал изображение своей матери, какой она появилась в дисплее, и пытался распознать определенные тревожные элементы.
Подойдя к бронзовым двустворчатым дверям со скромной латунной табличкой «ЛИГОН-ИНДУСТРИЯ. ВХОД ТОЛЬКО ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ», Алекс вгляделся в глазок для камеры как раз над табличкой. Образ его сетчатки тут же был распознан, и громадные двери бесшумно растворились. Дежурный Факс третьего уровня произнес:
— Добро пожаловать, мистер Алекс. Собрание уже началось. Оно проходит в зале справа от вас.
Алекс собрался с духом и прошел прямо в зал. За овальным столом с мраморной столешницей имелось шестнадцать мест, каждое со своим пультом. Девять мест уже были заняты. Алекс тихо прошел по ворсистому ковру яркой пурпурно-зеленой расцветки и сел рядом со своей матушкой. Лена Лигон кивнула в знак приветствия. Однако мужчина в конце стола не кивнул и даже на миг не изменил своего тона.
— Данная фаза работы закончена, — продолжал он. — «Звездное семя» уже в пути, и теперь должна быть произведена финансовая оценка. Подробности доступны всем, кто захочет их изучить, однако мое заключение предельно просто: заключая контракт на добычу гелия-три из атмосферы Юпитера, доставку его на орбиту и передачу кораблю «Звездное семя», «Лигон-Индустрия» пошла на обдуманный риск. Мы также пошли ко дну. Я рекомендовал не подписывать этот контракт, и он оказался финансовой катастрофой.
Алекс оглядел стол. Вообще-то Проспер Лигон классифицировал членов семьи по старшинству. Однако вне зависимости от того, кто был старшим, подобные заключения Проспера Лигона едва ли могли здесь кем-то оспариваться. Двоюродный дедушка Алекса являлся главным финансовым аналитиком и де факто главой компании помимо того, что был он пожизненным девственником и холостяком, человеком медленным, осторожным и точным как в мыслях, так и в действиях. Любую сексуальную активность эти мысли и действия начисто исключали. Теперь ему было всего лишь лет семьдесят пять, а в более позднем возрасте Проспера с его вытянутой физиономией и желтыми зубами легко было представить тощим, повидавшим виды ослом.
Стиль жизни и рабочие привычки Проспера Лигона вошли в легенду. Вставая в три часа, он употреблял скромный завтрак и немедленно следовал в свой кабинет, расположенный в самом темном углу корпоративного корпуса компании. Там Проспер садился за заваленный бумагами стол и работал утро напролет, день напролет, вечер напролет — до поздней ночи. Никакая задача не казалась ему скучной, если она содержала в себе финансовые элементы. Цифры были страстью осла — и, судя по всему, только цифры. Ходили слухи — и, скорее всего, всего лишь слухи, — что Проспер недолюбливал компьютеры и все свои объемистые вычисления выполнял вручную. Ел он нечасто, наедине и в непредсказуемых количествах.
— Контракт оставляет нам возможность, — заговорил Проспер после небольшой паузы, — продолжать работу и добывать гелий-три, необходимый для заправки горючим «Звездного семени-2». Это ставит нас перед трудным решением.
Алекс продолжил изучать присутствующих членов семьи. По левую руку от него сидела его мать Лена, далее две бездетных двоюродных бабушки, Кора и Агата, а за ними кузен Гектор Лигон. Между ним и Проспером Лигоном имелись два пустых кресла. Еще два пустых кресла стояли слева от Проспера. Три следующих места занимали кузины Юлиана, Натали и Рашель, а в кресле справа от Алекса хмуро упирался взглядом в стол дядя Каролюс.
— Решение тут самое очевидное, — прорычал Каролюс. — Мы сейчас же все разрываем и прекращаем нести убытки. Нам вообще не следовало этот чертов контракт подписывать. Я с самого начала был против.
Насколько помнил Алекс, с самого начала его дядюшка был как раз самым горячим поборником подписания контракта со «Звездным семенем». Проспер Лигон, однако, спорить не стал.
— Очень может быть, что ты был против, — сказал он. — Я тоже. И если бы пять лет тому назад мы узнали о трудностях добычи гелия-три из атмосферы Юпитера, даже с лучшими фон Нейманнами, то все, сидевшие тогда за этим столом, примкнули бы к нам. Однако, это уже история. Число фон Нейманнов, потерянных во время их восхождения от Юпитера, сделало из нашего балансового отчета весьма печальную картину.
Кузину Юлиану интересовали только простые, конкретные вещи, и одной из таких вещей были финансы компании. Если дедушка Проспер когда-нибудь уйдет в отставку — или, вероятнее всего, когда его холодный труп отволокут от рабочего стола на живодерню, — Юлиана станет самой логичной претенденткой на его пост.
— Фон Нейманны сегодня не лучше, чем три года назад, — сказала она. — Если эта операция была убыточной тогда, она такова и сегодня. А насколько это все катастрофично?
Голос Проспера Лигона не дрогнул.
— Мы пожертвовали приблизительно двадцатью процентами общих активов «Лигон-Индустрии».
— Ого! — вырвалось у кузена Гектора.
— Действительно «ого». — Проспер Лигон медленно кивнул. Голова его казалась несообразно большой для тощей шеи. — Тем не менее, я стою за подписание контракта по обеспечению гелием-три «Звездного семени-2».
Все за столом изумленно подняли брови.
Гектор наморщил лоб и явно не на шутку задумался. Затем он взглянул на своих кузин, но его реплика была адресована его двоюродному дедушке.
— Вы хотите, чтобы мы все наши деньги потеряли!
— Благодарю тебя, Гектор, за столь тонкое наблюдение. Это, однако, в мои намерения не входит.
Кузина Юлиана, как обычно, пришла к Гектору на выручку.
— Вы полагаете, наша учебная кривая с первым контрактом была достаточно крутой, чтобы сделать еще один такой прибыльным?
— Теперь мы определенно лучше знакомы с функционированием фон Нейманнов, а также с другими факторами риска. Однако серьезные перемены происходят повсюду. — По мановению руки Проспера Лигона свет в зале померк. В объеме дисплея у него за спиной появилось изображение Юпитера с его кортежем спутников.
— Добывать гелий-три на Юпитере, — негромко произнес Проспер, словно бы обращаясь к самому себе в полумраке. — В свое время это казалось верным решением. Данный изотоп содержится здесь в большем изобилии, чем где-либо еще в Солнечной системе. Мы смогли соорудить станцию «Геба» для пристыковки груженых фон Нейманнов и их общего техобслуживания. Ганимед находился достаточно близко для генерального управления и контроля. Мы уже видели вполне приличную прибыль. Была только одна крупная проблема, причем незримая. — Он развернулся, чтобы указать на дисплей. — Сам Юпитер. Или, точнее, гравитационное поле Юпитера. Скорость убегания из верхней атмосферы составляет шестьдесят километров в секунду. Фон Нейманны напрягались до предела, и во многих случаях этот предел превышался. Их потеря и сопутствующие задержки несут главную ответственность за наши финансовые убытки.
— Пфф. — Каролюс фыркнул с другого конца стола. — Если Проспер был ослом, то Каролюс — быком. — Фон Нейманны сейчас не лучше, чем раньше — ты сам только что это признал. И Юпитер, когда я последний раз его видел, был того же размера. Я, по крайней мере, никаких перемен не заметил.
— Я тоже. Однако произошли другие перемены. — Проспер Лигон сделал какой-то незримый жест, и лучистое изображение системы Юпитера исчезло. — С каждым годом, — продолжил он в темноте, — человеческая цивилизация продвигается немного дальше наружу. С каждым годом объем доступных ресурсов за пределами системы Юпитера увеличивается.
В зале снова посветлело, когда опять засветился дисплей. Однако он изменился. Теперь там изображалась другая планета, в которой по ее гладкому диску, сложной системе колец и соответствующим спутникам легко было узнать Сатурн.
— Атмосфера Сатурна также в изобилии содержит гелий-три, — продолжил Проспер. — Скорость убегания здесь составляет тридцать шесть километров в секунду — значительная, но чуть больше половины юпитерианской. Это различие порождает колоссальную перемену в экономике. Я уже выполнил финансовую оценку. Если мы переключимся на Сатурн как источник горючего для «Звездного семени-2», переместим туда сам корабль и наши операции, мы восполним все потери, которые мы на данный момент понесли от нашего контракта.
Остальная часть зала погрузилась в гробовое молчание. Наконец Лена Лигон отважилась:
— Вы предполагаете... покинуть Ганимед?
Последний подобный переворот состоялся примерно полстолетия назад, когда Гонвиль Лигон переместил семью и всю империю из шумного метрополиса под названием Буэнос-Айрес в голые пещеры Ганимеда. Этот переезд состоялся вопреки усиленным возражениям всех остальных. Гонвиль, подлинный потомок железного человека Алонсо Лигона, попросту отказался слушать.
— Будущее промышленного развития, — заявил он, — не на Земле и даже не на Марсе. Оно во Внешней системе. Именно туда мы и отправляемся. Если кому-то неохота переезжать, то и черт с ними. Они могут оставаться на Земле и пытаться наскрести здесь себе на жизнь.
Великая война доказала правоту Гонвиля способом, которого он себе даже не представлял. И теперь Проспер Лигон позволил себе краткое удовлетворенное ржание.
— Нет-нет, — сказал он затем, — вовсе нет. Переезда я не предполагаю. Большинство из нас останется здесь. Переместятся лишь операции «Звездного семени». Что же касается нашей базы в системе Сатурна, то я уже изучил варианты.
Немного повозившись с пультом, Проспер выделил на дисплее девять крупнейших спутников Сатурна, начиная с Мимаса и кончая далекой Фебой.
— Эти не годятся. Все они вместе с их со-орбитными компаньонами Тефией и Дионой либо уже развиваются, либо находятся в условиях аренды. Они также неудобно далеки от Сатурна. Мой первый выбор — вот этот спутник. Период его обращения составляет примерно половину сатурнианских суток, что серьезно упростит орбитальное рандеву с фон Нейманнами, прибывающими с грузом гелия-три. — Вспыхнувшая стрелочка указала на яркое пятнышко, что располагалось как среднее из пяти малых спутников. — Эта луна в настоящее время имеет арендатора, однако все предыдущие пробы не выявили там никаких полезных ресурсов. Полагаю, мы сможем сделать арендатору заманчивое предложение.
Насколько знал Алекс, никто из членов его семьи никогда не проявлял ни малейшего интереса к расползанию Внешней системы за пределы системы Юпитера. Это его представление подтвердилось, когда двоюродная бабушка Кора волком взглянула на освещенное пятнышко и сказала:
— Меня на эту ерунду никакое предложение бы не заманило. Как она называется и зачем она нам нужна? Почему бы нам не построить собственную базу для операций?
— Эта, как ты выразилась, ерунда известна как Пандора. А что касается того, зачем она нам нужна, то это в высшей степени интересный вопрос. — Длинная ослиная голова признательно кивнула двоюродной бабушке Коре. — Пандора нам нужна потому, что нынешний ее арендатор, судя по всему, самый что ни на есть оголтелый мизантроп. И он имел дело с правительственным чиновником, который то ли шут гороховый, то ли лютый ненавистник всякой активности корпораций. Аренда допускает государственную активность ближе к Сатурну, чем Пандора, однако у арендатора есть право запрещать промышленные операции. Те самые операции, которые, понятное дело, являются для нас абсолютной необходимостью.
Лена Лигон радостно улыбнулась Алексу и во всеуслышанье объявила:
— В самом деле, не можем же мы позволить, чтобы какое-то правительственное ничтожество стояло у нас на пути?
— Да, Лена, но это законный договор об аренде.
— Разорвать его к дьяволу...
— Будет довольно сложно, и по меньшей мере очень трудоемко.
— Проспер глянул вправо от себя. — Впрочем, полагаю, мы в любом случае должны приступать. Моя мысль такова, что если нынешний арендатор является мужчиной, то у вас, Рашель и Натали, есть идеальное сочетание талантов, чтобы обеспечить его согласие. Я также ожидаю, что все члены семьи сделают то, о чем их попросят. Алекс, в частности...
— ...стоп-стоп-стоп. — Кейт подняла руку. Было семь часов, и, решив, что Алекс уже мог вернуться с семейного совета, она заглянула в его крошечную квартирку. Он, нервничая куда больше, чем бы ему хотелось, приготовил крепкую выпивку для них обоих. Теперь они сидели в алькове спальни, пока Алекс пытался объяснить, почему ему может потребоваться предпринять быстрое путешествие в систему Сатурна. На данный момент у него это плохо получалось.
— Слишком много имен, — пожаловалась Кейт. На ней было платье с глубоким вырезом, наглядно демонстрировавшее ее плечи и грудь, которое она время от времени подтягивала, когда оно соскальзывало слишком низко. — Слишком много и слишком быстро. Не могу толком понять. Рашпиль и кто там еще должны с этим арендатором встретиться?
— Рашель и Натали. Мои троюродные сестры, на пару лет младше меня. С вечеринок не вылезают.
— И тем не менее дедушка Проспер намерен послать их на переговоры с человеком, которого никто из членов семьи никогда в жизни не видел? Из твоих слов я заключила, что он всегда знает, куда ногу поставить. Теперь же у меня такое впечатление, будто он совсем из ума выжил.
— Нет, Проспер отлично знает, что делает. Рашель и Натали прошли дипломатический и психосексуальный тренинг, и в прошлом у них сбоев не бывало. Они хитры как сто китайцев, работают единой командой и идут абсолютно на все, чтобы добиться результата.
— На все?
— Ну, очень на многое. Дядя Каролюс обычно Рашель и Натали двойняшками-нимфоманками зовет.
— А сам-то ты ничего об этом не знаешь? Впрочем, ладно. Итак, Проспер сказал, что ты им тоже можешь понадобиться. А почему не кузен Гектор? Судя по всему, у него дел не так много.
— Это правда. Кто их ему доверит? На вид он сущий герой-берсерк, высокий, светловолосый и с профилем как у викинга. На этом все и заканчивается. Он сын дядюшки Каролюса, но даже Каролюс говорит, что если бы Гектору удалили мозги и вставили на их место кило отрубей, ему бы это только на пользу пошло.
— По-прежнему не понимаю, зачем ты им понадобился. У тебя здесь дел навалом.
— Я нужен просто для поддержки. Дедушка Проспер не знает, кто арендатор, но он где-то поспрашивал, и ему вроде как сказали, что это какой-то ненормальный затворник, который компьютерным моделированием интересуется.
— Совсем как ты. Но тогда Рашпилю и Надфилю тяжелая работенка досталась.
— Думаю, как раз это Проспера и тревожит. Больше никто в семье своими лилейными ручками к компьютеру не прикасается, так что я для него — выбор по умолчанию. Вот почему мне может потребоваться к Сатурну лететь. — Алекс сделал паузу, поглазел на столик, а затем одним духом заглотил полбокала. — Но я еще до другой части семейного совета не добрался...
— Старый порядок меняется. — После голосования и одобрения контракта на вторую фазу проекта «Звездное семя» Проспер Лигон перешел к еще одному делу. Он раздал присутствующим листки с распечаткой. — Было тут влияние контракта со «Звездным семенем» или нет, но «Лигон-Индустрия» все это время теряла свои позиции. На выданных вам документах приведены совокупные активы каждого члена первой десятки коммерческих предприятий Солнечной системы, какой она была десять лет тому назад и какая она сейчас. Вы заметите, что два членов текущей десятки в предыдущей отсутствуют. «Детт-САТ» и «Сильва-Симбионты» являются новыми ее членами, заменившими «Глобальные Минералы» и «Турбид». «Детт» главным образом занимается развитием системы Сатурна, а «Сильву» мне некоторым из здесь присутствующих описывать излишне. — Бросив краткий взгляд на Лену Лигон, Проспер продолжил: — Могу также сказать, что мы, чему я весьма счастлив, по-прежнему в первой десятке. Чему я гораздо менее счастлив, так это тому, что мы сползли с третьего места на девятое.
Двоюродная прабабушка Агата Лигон, о ста десяти годах которой нипочем нельзя было догадаться, глядя на ее молодое, подтянутое тело и живые серые глаза, резко обронила:
— Девятое! Фу! Я помню, когда мы были номером первым.
— Это помнит и еще кое-кто из здесь присутствующих.
— Нам ни в коем случае не следовало покидать Землю! Это было нелепое решение. Я в свое время так Гонвилю и сказала.
— Очень может быть. Но я предлагаю всем отметить, что «Глобальные Минералы», которые прежде были предприятием первой десятки, решили остаться на Земле. Ныне они занимают тридцать четвертую позицию в списке. Мой анализ предлагает два возможных варианта будущего «Лигон-Индустрии». Мы можем продолжать в том же духе, бессильно наблюдая за тем, как наш относительный размер и влияние падают за следующее десятилетие еще ниже. Или мы можем искать слияния с какой-то другой компанией, желательно из числа тех, что набирают силу в Солнечной системе. Можете высказывать предложения. У меня, разумеется, также есть свой вариант. — Костлявый палец Проспера Лигона ткнулся в листок. — Я предлагаю, чтобы мы искали союза и слияния с быстро растущей империей Сайруса Мобилиуса.
Алекс был удивлен, хотя и меньше остальных членов семьи. Гектор сидел с открытым ртом. Кора с Агатой дружно бормотали «выскочка» и «шарлатан». Матушка Алекса так выдохнула «Солнечный Король!», как будто это прозвище лично она придумала. Разумеется, это было не так. Однако слова Лены Лигон нашли свой отклик в благоговейных вздохах кузин Юлианы, Рашель и Натали. Дядюшка Каролюс изрыгнул короткий смешок, после чего сказал:
— Высший балл за хладнокровие, Проспер. Но Сайрус Мобилиус высоко летает. Приведи мне хоть одну разумную причину, чего ради ему с нами слияния искать.
— Именно это я и предполагаю сделать. Действительно, Сайрусу Мобилиусу сопутствовал немалый успех...
— Чертовски верно.
— ...и он весьма амбициозен. В то же самое время он человек, выбившийся из низов и жаждущий, пусть даже он сам этого никогда не признает, объединения со старыми деньгами и влиянием. Кто тридцать лет тому назад слышал о безопасных термоядерных реакторах типа «мобиль» и о Сайрусе Мобилиусе? Не произнес ли здесь кто-то слово «выскочка», когда я упомянул его имя?
Каролюс кивнул.
— По-моему, это была Агата. Но ты уклоняешься от темы, Проспер. Слияние операций Мобилиуса с операциями Лигонов не обеспечит Сайрусу Мобилиусу никакого положения во Внутреннем Круге.
— Действительно, простое слияние бизнеса не обеспечит. Но что, если это будет союз двух семей, через общих детей? У Сайруса Мобилиуса есть два собственных отпрыска. Старший, его сын Дэвид, уже вступил в брак. Однако его дочь Люси-Мария молода и свободна. Она идеально подходит. Лена, мы уже этот вопрос обсуждали. Если ты пожелаешь его резюмировать...
— Постой, дай-ка мне все это осмыслить. — В какой-то момент описания Алексом семейного совета Кейт прекратила подтягивать верх своего платья и застыла в неподвижности. — Весь этот разговор про «семейный союз». Они имеют в виду брак?
— Думаю, да, — проронил Алекс. Когда Кейт в упор на него уставилась, он добавил: — Именно это они и имеют в виду.
Алексу сто раз говорили, что когда дело доходит до понимания женских чувств, он самый дремучий человек в Солнечной системе. Но когда Кейт ничего не сказала, он тупо поинтересовался:
— А что, ты против брака?
— Нет-нет. — Голубые глаза Кейт ушли в сторону. — Правда, мне кажется, вся эта история с браком немного — как бы сказать? — старомодна, особенно если люди не жили вместе. Но если кто-то хочет вступить в брак, это его дело. Возможно, дочь Мобилиуса испытывает такое желание. Но в твоей семье... послушай, это опять твоя матушка?
— Разумеется, это опять моя матушка. — Затем Алекс вынужден был внести поправку. — Нет, это не только моя матушка. Это вся моя чертова семья.
— Но какое они имеют право решать? — Теперь уже Кейт не могла сидеть спокойно. Она усиленно терла ладонью по столешнице, размазывая колечко влаги от своего бокала. — Ведь это будет условленный брак. Можно подумать, мы где-нибудь в Древней Индии или Персии живем. Видел ты снимки этой самой Люси?
— Видел.
— И что?
— На вид она приятная.
— Приятная? Это лучшее, что у тебя нашлось? Приятной бывает земляника со сливками. Она красивая?
— Да. Хотя я думаю, над ней немало поработали.
— Не сомневаюсь. Мобилиус может себе лучших хирургов и склейщиков позволить. Ты с ней встречался?
— Еще нет. Но Гектор встречался, и он говорит, она просто ослепительная.
— А что, Гектор должен на ней жениться? Это тот, у которого гнилая репа вместо мозгов?
— О Гекторе никто не говорит.
— Говорят о тебе. Верно?
— Они хотят, чтобы я с ней встретился.
— И ты намерен с ней встретиться?
— По-моему, выбор у меня небольшой. — Алекс понял, что этого недостаточно. — Подобную ситуацию сложно объяснить тому, кто никогда ни на одном из семейных советов не бывал. Потребности семьи преобладают над всем остальным.
— Черта лысого. Потребности семьи не рассматривались, когда Юлиана решила стать абсолютно стерильным симбионтом. А что, если бы второй ребенок Мобилиуса был мальчиком? Потребности семьи и твою матушку в симбионты не обращали.
— Лучше бы она от этого воздержалась. Я страшно об этом тревожусь. Никто еще по-настоящему не понимает, что статус симбионта может сулить в долгосрочном смысле.
— Но она все равно на это пошла. И то же самое — одна из твоих двоюродных бабушек.
— Агата.
— Итак, им было позволено выбрать множественный симбиоз и стерильность в обмен на гарантированное здоровье и красоту. А тебе этого нельзя. Но давай вернемся к теме. Чтобы стать перспективным предметом переговоров с Сайрусом Мобилиусом, человек должен быть молодой особью мужского пола, с адекватным интеллектом, способной к размножению. Вроде тебя. Просто чудо, что тебе вообще позволили здесь работать. Кто знает, с кем ты мог здесь переспать? Кто знает, какие болезни ты при этом мог подцепить? И есть еще одно.
Вот и наступил тот самый момент, которого Алекс со страхом ожидал. Кейт держала бокал перед лицом, так что он не видел ее рта и подбородка, когда она спросила:
— Скажи, Алекс, а как же мы?
— Мы?
— Мы. Ты хочешь по буквам? Эм-Ы. Мы. Ты и я. Похоже, вся неотложность этого важного семейного дела заставила ускользнуть из твоего разума тот факт, что мы с тобой все прошедшие два месяца делили постель. У меня была иллюзия, что ты этим наслаждался. А что случится, когда великий семейный союз будет заключен, и Люси станет миссис Алекс Лигон?
— Не знаю.
— Зато я знаю. — Кейт с грохотом опустила свой бокал на столик, и приторно-липкое спиртное расплескалось по столешнице. — Я не слишком влиятельная персона, но делить пенис с кем-то еще не намерена — даже с наследницей всего состояния Сайруса Мобилиуса. Иди, трахай эту самую Люси, если тебе охота. А пока будешь ее трахать, и себе палец в задницу засунь!
Кейт в упор смотрела на Алекса, глаза ее стремительно моргали. Затем она встала, подтянула свое платье так, что оно закрыло ее до шеи, повернулась и вышла.
Алекс остался один. Он надеялся поделиться с Кейт своими тревогами по поводу матушки. Он внимательно изучал Лену Лигон во время семейного совета и, как ему показалось, разглядел кое-какие доказательства того, что симбионт, в которого превратилась его мать, капитально отличался от первоначальной персоны.
Однако сегодня вечером обсудить эти тревоги Алексу было не суждено. И ни в одной постели, в которую бы он улегся спать, не оказалось бы под боком Кейт Лонакер. Одинокий вечер распростерся перед ним, скучный и пустой.
Тогда Алекс встал и направился в свой кабинет. Быть может, прогнать компьютерные модели прямо сейчас, не дожидаясь утра? Нет, пожалуй, не стоит. На данный момент все великолепие Дня Невода никак не оправдывало своей рекламы.

6.

Люди уже сто пятьдесят лет искали послание со звезд. Каковы были шансы на то, что именно ты, Милли Ву, прямо здесь и сейчас обнаружишь самое первое?
Милли без конца твердила себе, что все ставки против нее, и все же каждое утро, сидя в своей крошечной кабинке, он ощущала странную, но сладостную дрожь предвкушения.
Шла третья неделя ее работы, и ритуал уже сделался привычным. Входящие сигналы на всех длинах волн первым делом направлялись на центральную «мельницу» станции для первичной обработки и стандартного форматирования. Мельница была полностью автоматизирована, и ни один человек никакой роли в этой операции не играл.
Дальше проводился целый ряд компьютерных обработок и тестов, опять же без человеческого вмешательства, предназначенных для обнаружения отклонений от случайности. Существовала тонкая грань между сигналом, который был непредсказуем, но достаточно строго определен, и сигналом, который был абсолютно случаен. К примеру, цифры таких чисел, как «пи», «э» или «гамма» (постоянная Эйлера), образуют бесконечную последовательность в любой числовой базе, какую вы пожелаете выбрать. Вы можете вычислить каждый элемент этой последовательности — скажем, цепочку цифр, которой начинается десятичное представление числа «пи»: 3,14159265358979323846... Продолжать это занятие можно до тех пор, пока у вас не кончится время или терпение. Независимо от того, где вы остановитесь, на миллионной, миллиардной или триллионной цифре, всегда останется следующая цифра — уникальная и неповторимая. Следовательно, число «пи» является строго определенным, и ничего случайного в нем нет. С другой стороны, независимо от того, как далеко вы зайдете, следующую цифру нельзя будет предсказать, исходя из уже имеющихся.
Разумеется, если вам случалась обнаружить первую тысячу или десять тысяч цифр числа «пи» в сигнале, принятом из космоса, дело принимало совсем другой оборот. Это, без всякого сомнения или потребности в дополнительной информации, обеспечивало железное доказательство того, что вы получили послание внеземного разума.
Милли все это знала задолго до того, как подала заявление на работу в проекте «Аргус». Существовала также надежная гарантия того, что компьютеры «Аргуса», в миллиарды раз быстрее и точнее любого человека, проводили отсев на предмет обнаружения неисчислимых миллионов цифровых последовательностей, срисованных из чистой математики и физики.
Что же тогда оставалось делать людям? Именно то, чем сейчас занималась Милли: пользоваться человеческой способностью, пока еще не превзойденной ни одним компьютером, к распознаванию образов.
Каждое утро мельница выдавала переменное число сигналов с неким элементом необычности. Каждое утро восемнадцать человек в отдельных кабинках обеспечивались своей квотой набора данных для индивидуального изучения. Никто в аналитической группе не знал, сколько сигналов для человеческой инспекции мельница выдаст в данный конкретный день, а потому все допускали, что в каких-то случаях двое или больше человек могли получить одни и те же данные. В принципе ни один набор данных не был старше одного дня, но Ханна Краусс по секрету сказала Милли, что новеньким в первые недели работы часто подсовывают старую аномалию, чтобы посмотреть, как они с ней разберутся. Джек Бестон точно так же калибровал и сравнивал качество своих людей, как и сигналы из космоса.
Он был не просто Людоед — он был Людоед-параноик. Милли и ее коллеги по станции «Аргус» могли вместе питаться, если им того хотелось, а также встречаться для дружеского общения, сколько им только могло заблагорассудиться. Чего им никогда делать не позволялось, так это обмениваться мнениями о своей работе. Аномалии нельзя было афишировать, и они также не служили темой для группового обсуждения. О них следовало докладывать напрямую самому Джеку Бестону.
Данные для индивидуального анализа подразделялись на то, что на юпитерианской станции Л-4 было известно как «клетки». Загружая себе первую за сегодняшний рабочий день клетку, Милли размышляла о том, что она к тому же в клетке и сидит. Хуже того, она находилась в одиночном заключении. Левую от нее кабинку занимала вечно скорбная женщина лет пятидесяти с хвостиком, которая, судя по всему, никакого иного существования, кроме как на работе, не вела. Лотта Дейнс никогда не бывала в столовой, и независимо от того, в какую рань Милли приходила в свою кабинку, дверь соседней оказывалась заперта, а красный индикатор снаружи указывал, что кабинка занята. Сверхактивный мужчина, занимавший правую от Милли кабинку, являл собой противоположную крайность в плане поведения. Саймон Биттерс работал когда придется, без конца выскакивал из кабинки и снова туда заскакивал, совал голову за перегородку к Милли, прикладывал указательный палец к кончику длинного носа, после чего, не говоря ни слова, нырял обратно. Судя по всему, он чуть ли не целые рабочие дни расхаживал по станции. Милли недоумевала, как Биттерс при этом умудряется выполнять свою рабочую норму. Но он, очевидно, ее выполнял, иначе бы Джек Бестон рвал его на кусочки на каждом еженедельном отчетном собрании.
— Ты там далеко от дома окажешься, — сказал Милли ее отчим перед самым ее отбытием с Ганимеда. — Заведи себе друзей, чтобы тебе одиноко не было.
Конечно. Но как их тут себе завести, когда кругом такие эксцентрики?
Возможно, Милли и сама была не лучше. Отбывая в юпитерианскую точку Л-4 для работы в проекте «Аргус», она такого не ожидала, но предупреждение Ханны Краусс после пары первых недель ее работы в чем-то совпало с пожеланием ее отчима.
— Эта работа интересная и заманчивая, но одинокая, — сказала Ханна. — Попробуй завести себе друзей и найти какое-нибудь занятие помимо работы. Знаешь, какие профессиональные опасности у математиков, логиков и криптоаналитиков?
— Депрессии?
— Да, депрессии. Кроме того — безумие, паранойя и суицид. А изоляция еще больше увеличивает шансы.
Теперь, когда ты уже была здесь, тебя предупреждали. Милли изучила экран перед собой. Для обработки только что загруженной клетки имелось бесконечное разнообразие способов. Клетка появилась как длинная цепочка двоичных цифр — всего, что угодно, от миллиона до многих миллиардов единиц и нулей. Милли могла преобразовывать эту цепочку в любой числовой базе, вводить любую разбивку, искать там повторяющиеся звенья, представлять данные сгруппированными в двух — и трехмерные блоки, видоизменять результаты в полярной, цилиндрической или любой другой ортогональной системе координат, изучать преобразования Фурье и энергетические спектры результата, проводить перекрестную корреляцию любой отдельно взятой секции с другой, вычислять энтропию последовательности или образа, искать инварианты формы или размера, а также отображать любой из этих результатов или все вместе взятые на дисплее в широком разнообразии форматов. В первые же несколько дней Милли разработала свой собственный набор подобных процессов вместе со оболочкой операций, чтобы автоматически прогонять сразу весь цикл. Теперь ей оставалось только сидеть и наблюдать за результатами, позволяя своему воображению свободно порхать в поисках странностей или — в конце концов, надежда всегда оставалась — значимых образов.
Пока Милли работала, призрачные фигуры из прошлого проходили через ее сознание. Эти фигуры принадлежали ее героям и героиням. Был здесь Томас Янг, универсально одаренный англичанин девятнадцатого столетия, который с легкостью переходил от медицины к физике, а оттуда — к лингвистике. Он взялся за многоязычные надписи на Розеттском камне, чтобы выработать первый подход к расшифровке египетских иероглифов. Затем Янг, человек поистине энциклопедических знаний, бросил свою работу как «забаву для нескольких часов досуга». Был здесь и француз Жан Франсуа Шампольон, который закончил работу, начатую Янгом, и написал об этом книгу, так заворожившую семнадцатилетнюю Милли. А Шампольон в этом же самом возрасте стал полноправным профессором Гренобльского университета.
Через столетие после Шампольона тихая американка Элис Кобер, специалистка по классической литературе, начала терпеливо разгадывать загадки критского языка. После ее ранней смерти эта работа была закончена Майклом Вентрисом и Джоном Чедвиком. Рядом с Чедвиком в качестве его коллеги по английскому секретному учреждению военного времени стояла загадочная и трагическая фигура Алана Тюринга. Тюринг, несмотря на его вечно мятую одежду, грязные ногти и небритую физиономию, был непревзойденным криптоаналитиком, а также крестным отцом всех тех компьютеров, что теперь окружали Милли. Жизнь его закончилась тем самым самоубийством, о котором Ханна Краусс предостерегала всех работников сферы криптоанализа. За спиной у Тюринга, столетием раньше, стоял Чарльз Беббедж, еще один крестный отец компьютеров, также прославленный криптоаналитик, который подобрал ключ к «нерешаемому» шифру Вигенере и всю жизнь шагал по тонкой черте между гениальностью и безумием.
Крестная мать конкретной сферы деятельности Милли, интерпретации сигналов со звезд, родилась через поколение после Тюринга. Джоселин Белл, примерно тех же лет, что и теперь Милли, сидела одна-одинешенька день за днем и ночь за ночью, изучая сигналы радиотелескопа, пока в один прекрасный день не наткнулась на любопытные повторяющиеся образы электронного шума, которые она назвала «очистками». Какое-то время Джоселин Белл и ее научный руководитель считали, что им удалось обнаружить именно то, что теперь так отчаянно жаждала увидеть Милли: синтетические сигналы из дальнего конца галактики, посланные разумными существами. Они даже — по крайней мере, приватно, если не публично — назвали их «объектами МЗЧ», где аббревиатура означала «маленьких зеленых человечков». Действительное открытие Джоселин Белл природных сигналов, посланных стремительно вращающимися нейтронными звездами, известными как пульсары, стало колоссальным сюрпризом и великим событием в истории астрофизики; однако в каком-то смысле оно также стало разочарованием.
Подобная ситуация, размышляла Милли, была одновременно и надеждой, и проклятием СЕТИ. Если ты и впрямь обнаруживала образ, слишком велики были шансы на то, что он окажется вовсе не тем, на что ты надеялась. Куда более вероятно было то, что ты случайно наткнулась на некое естественное явление. У природы имелась масса способов произвести сигнал с каким-либо повторяющимся образом. Почти все в космосе — планеты и спутники, звезды и галактики — вращалось, и каждый из этих объектов имел свое собственное магнитное поле. Сочетание поля и вращения могло генерировать импульсы электромагнитной энергии, испускаемые в любом направлении и проходящие расстояния в тысячи миллионов световых лет. Новое открытие каждого подобного явления могло стать великим научным событием, но все-таки это было не послание от разумных инопланетян.
А если увиденное тобой не представляло собой природное явление, тогда это скорее всего было творение человеческих рук — искусственный сигнал, беспечно и неумышленно порожденный какой-либо человеческой деятельностью внутри Солнечной системы.
Как сейчас. На экране у Милли имелся энергетический спектр с хорошо очерченными пиками. Через равные промежутки времени какой-то источник генерировал энергетические импульсы, и это определенно напоминало некий сигнал. Сигнал этот также приходил с определенного расстояния в космосе.
Милли отступила на день раньше, чтобы изучить предыдущие данные с этого же направления. Образ исчез. Однако наблюдения производились во всех направлениях — на все четыре «пи» телесного угла вокруг станции. Милли запросила компьютеры на предмет поиска соответствия в расширяющемся конусе вокруг направления сигнала. Процедура заняла, быть может, секунд тридцать, и вскоре результат появился на экране: два почти идентичных энергетических спектра с промежутком в один день, направления которых расходились на угол в три градуса. Вывод: источник, чем бы он ни был, находился в пределах Солнечной системы. Никакой источник на межзвездных расстояниях не мог продвинуться по дуге на три градуса всего лишь за один день, если только он не летел по меньшей мере в сотню раз быстрее света.
Проклясть этот сигнал, вычеркнуть его, отметить в журнале и загрузить следующую клетку. Подобно всему, представляемому восемнадцати аналитикам, новая клетка была размечена компьютерами для специальной обработки. Однако в политику Джека Бестона вовсе не входило передавать аналитикам природу компьютерного отчета. Он настаивал, что подобная информация поощряет бездумное согласие, а также подавляет рождение свободных ассоциаций и распознавание образов.
Милли ввела в действие свой программный набор, желая посмотреть, что из этого может получиться. Но едва только цикл начал прогоняться, как она услышала у себя за спиной негромкое позвякиванье. От этого позвякиванья Милли стало очень неловко. Она поняла, что у открытой дверцы в ее кабинку стоит Джек Бестон. Людоед двигался очень тихо, но имел привычку позвякивать чем-то у себя в кармане, то ли ключами, то ли монетками — так что ты не могла обвинить его в том, что он тайком к тебе подбирается.
Милли резко развернулась в кресле. Бестон стоял там, склонив голову набок и наблюдая за дисплеями. На лице у него застыла полуулыбочка, а зеленые глаза были сощурены до узких щелок. Не говоря ни слова, Людоед вошел внутрь кабинки и встал, глазея на экран.
Неужели этого человека совсем никогда не воспитывали? Неудивительно, что все члены проекта «Аргус» были так невежливы, раз их вожак устанавливал правила поведения в этом месте.
— Кхе-кхе. — Милли покашляла, намеренно привлекая к себе внимание. — Я здесь пытаюсь работать, сэр. А вы меня отвлекаете. Я бы предпочла, чтобы вы ушли. — Она не вставила обычное «при всем уважении», но решила, что если он из-за этого ее уволит, то и черт с ним. Помимо всего прочего, Джек Бестон слишком напоминал Эли Блейнса, а сексуальный Эли отчасти являлся той причиной, почему Милли покинула Ганимед.
Если Бестон ее услышал, то никакого вида не подал. Его глаза по-прежнему были сосредоточены на экране, хотя этот дисплей никоим образом не мог быть для него понятен. Это был личный набор программных процедур Милли Ву, где вывод данных организовывался так, чтобы соответствовать особенностям ее восприятия.
Если Бестон этот вывод понимал, то на нем это опять-таки никак не отражалось. Он просто наблюдал за парадом результатов на экране — за трансформированными тысячью разных способов вводными данными.
— Это внутри Солнечной системы, — наконец сказал Людоед. — Хотя и очень далеко от эклиптики. Догадываюсь, что какие-то неотесанные лихачи в Египетском секторе на высокой солнечной широте вальсируют. Противозаконно, и их обязательно поймают, но эта публика никогда ничему не научится. — Он сверился с каким-то наручным устройством. — И это совсем недавно. Двое суток тому назад там ничего не было.
Бестон отвернулся от экрана, как будто внезапно потерял к нему всякий интерес, и продолжил:
— Вы очень славно работаете, Милли Ву. И при этом вы действительно знаете толк в деле.
Комплимента Милли не приняла и взорвалась:
— Откуда вы, черт побери, можете знать, о чем эти данные говорят? Анализ еще и наполовину не закончен.
— Опыт. Опыт и тысячи разочарований. Я всю свою взрослую жизнь над этим проработал. Порой мне кажется, я видел все, что только люди и галактики могут предложить. Кроме того, что мы ищем. Подлинного сигнала СЕТИ.
— Он там. — Милли терпеть не могла подобного пессимизма. — Он там, и мы его найдем.
— Очень мило с вашей стороны, Милли Ву. — Теперь он наконец-то смотрел ей прямо в глаза. — Послушайте, я уже сказал вам, что вы славно работаете, но вы работаете слишком уж напряженно. У вас мешки под глазами. И по рукам тоже заметно. Вам нужен отдых. Как насчет того, чтобы сегодня вечером со мной пообедать?
Еще один комплимент, и какой! У Людоеда хватило ума сказать Милли, каким пугалом она выглядит. Хочет ли она немного отдохнуть? Конечно, хочет. Но над плечом у Милли висела Ханна со своим дружеским предупреждением: «Две главные страсти в его жизни — это поиск внеземного разума и обольщение новеньких сотрудниц. Ты, конечно, можешь запросто отказаться...»
— Спасибо, но я не думаю, что могу сегодня с вами пообедать. У меня слишком много работы.
Отказ Бестона ничуть не расстроил. Людоед стоял, держа одну руку в кармане и по-прежнему позвякивая не то ключами, не то монетками, а другую прикладывая ко лбу. С лица его не сходила полуулыбочка.
— Дело ваше. Но если вы все-таки передумаете, то я до шести у себя в квартире. Вы знаете, где она. Продолжайте славно работать, Милли Ву.
Какая же у этого человека чудовищная самонадеянность! Он предположил, что она знает, где его квартира. Милли, разумеется, это знала, поскольку Ханна обеспечила ей подробную экскурсию по станции. Но что за надменный мерзавец!
Милли вернулась к работе. Она вся дрожала, а в голове у нее помутилось. Ей непременно требовалось перекусить. Ладно, еще пара клеток, а потом она возьмет передышку. На экране появлялись окончательные результаты последней клетки, и вся дьявольщина была в том, что Джек Бестон оказался абсолютно прав. Какой-то корабль кувыркался в Египетском секторе, далеко от эклиптики, имея не больше понятия о радиомолчании, чем межпланетная девочка по вызову. Окончательное свидетельство никаких сомнений не оставляло. Но как Джек Бестон, имея всего лишь несколько клочков информации, об этом узнал?
Опыт, сказал он. Что ж, судя по слухам, опыта у него было предостаточно, причем не только в одной области. Распутный подонок. «Лучше бы я на Ганимеде осталась», — с горечью подумала Милли.
Она всегда гордилась своей способностью сосредоточиваться, но сейчас возвращение к работе потребовало от Милли всей ее силы воли.
Следующая клетка оказалась очень простой. Наверняка компьютер уже ее раскусил. Датчики СЕТИ зафиксировали сигнал от судна, находящегося в транзите от Дионы к Гипериону. Все ключи были налицо — орбита, близкая к эклиптике, движущийся источник, стандартные частоты. В подобных случаях Милли всегда задумывалась, в какой конкретно мере можно полагаться на программы первичного отсева. Возможно, это была та самая сфера, куда Джеку Бестону можно было посоветовать приложить немного усилий. Пусть даже Людоед вряд ли бы прислушался.
Милли загрузила данные следующей клетки. Все, последняя, а потом чего-нибудь перекусить. Эта клетка выглядела совсем по-другому — настолько странно, что Милли прогнала всю оболочку стандартных программ, но так и пришла к пониманию причины, почему она прошла как аномалия. Доказательства накапливались медленно, и все они были непрямые. Во-первых, источник опять находился далеко от эклиптики, однако на сей раз его и близко не было к Египетскому сектору. Это сразу же в сотни раз снижало вероятность принятия случайных судовых сигналов. Частота и тип импульса были в равной мере необычны. Вместо того, чтобы находиться в «водяной дыре» между эмиссиями нейтрального водорода и гидроксильного аниона, этот сигнал забирался в зону головокружительно высоких нейтринных энергий, где вероятность резонансного захвата была соответственно высокой. Проблема заключалась в том, что никакой генератор, созданный руками человека, не мог выпалить модулированный пучок нейтрино на таких энергиях.
Там определенно что-то было. Вопрос теперь звучал так: послание или мираж? Вселенная вполне способна была производить энергии, настолько далеко выходящие за пределы всяких человеческих возможностей, что даже механизмы порой долго все это между собой обсуждали.
Забросив все мысли о еде, Милли взялась за работу с еще большим рвением, чем когда-либо раньше. Существовала аксиома СЕТИ: что бы ты, как тебе кажется, ни обнаружила, ты не обнаружила ничего. Вернись, еще раз взгляни на данные и посмотри, где ты допустила ошибку.
Милли преобразовывала, инвертировала, стирала, усиливала и производила перекрестные корреляции, пока голова у нее совсем кругом не пошла. Похоже, источник находился за пределами Солнечной системы, хотя там имелся слишком неадекватный параллакс от недавнего движения, чтобы установить, насколько далеко за пределами. В сигнале также присутствовали повторяющиеся последовательности. Одна из них, переведенная из потока одномерных вводных данных в двухмерный массив с использованием продукта из простых чисел, демонстрировала любопытный образ из единиц и нулей, который намекал на форму круга. Отклонения были так ничтожны, что выглядели как ошибка дискретизации сигнала. Милли не могла представить себе никакого естественного процесса, который привел бы к подобному результату. А к воображаемому кругу вдобавок крепились некие волокна, цепочки двоичных цифр, недвусмысленно намекавшие на собственную внутреннюю структуру.
Было уже близко к полуночи, когда Милли наконец сдалась. Она не могла извлечь смысл из увиденного; или, точнее, она могла извлечь оттуда только один-единственный смысл. А все ее инстинкты и исторические познания подсказывали, что такой ответ слишком хорош, чтобы оказаться правдой.
Что теперь? Следовало Милли немедленно предпринять что-либо со своей находкой или лучше было оставить все это дело повариться в мозгу и бросить еще один взгляд завтра утром, когда она будет посвежее? Вся история СЕТИ так и топорщилась горками восторга, за которыми через несколько часов или дней следовали рытвины разочарования, когда сигнал не повторялся, когда его источник обнаруживался в пределах Солнечной системы или когда ему находилось какое-либо естественное объяснение. Это было известно как «эффект ух-ты», названный в честь знаменитого инцидента, случившегося в первые десятилетия работы СЕТИ, когда впечатляющая, но мимолетная аномалия была увидена лишь раз — и больше никогда.
Наконец Милли убедили слова самого Джека Бестона, произнесенные им на одном из еженедельных отчетных собраний. Он тогда выдал предупреждение:
— Мы здесь функционируем в классическом режиме «медленно поспешай». Я десять лет работаю в проекте «Аргус». И я ожидаю, что буду работать здесь еще десять, двадцать, тридцать, сорок лет — возможно, до тех пор, пока меня отсюда вперед ногами не вытащат. Но не позволяйте себе из-за этого впасть в заблуждение, будто все наши находки не представляют собой нечто абсолютно неотложное. В этой игре нет приза тому, кто придет вторым. Если вы считаете, что выполняете славную работенку, можете быть уверены, что кто-то в проекте «Цербер» час за часом вкалывает не хуже. Там компетентная группа, хорошо финансируемая и прекрасно организованная.
В этих словах прозвучало уважение к Филипу Бестону. Так Милли впервые услышала, как Джек положительно высказывается об Ублюдке.
— Только не заявляйтесь ко мне с каждой недоношенной идеей или подозрением, — продолжил тогда Джек. — Проверяйте это дело семь раз справа налево, потом семь раз слева направо. Но если оттуда по-прежнему что-то торчит — а в большинстве случаев торчать не будет, я вас уверяю, — тогда несите его ко мне и только ко мне. Неважно, чем я занят, день это или ночь, сплю я или бодрствую, принимаю душ или сижу на унитазе, сразу же до меня добирайтесь.
Сразу же.
Милли зафиксировала свои результаты в их конечной форме и вышла из кабинки. У нее хватило ума запереть за собой дверцу. Если остальные на станции «Аргус» узнают, как далеко она собралась зайти, она станет посмешищем.
Коридоры станции были тихи и едва освещены. Расход энергии снижался на то время, которое в рабочем соглашении именовалось «периодом сна». Приблизившись к месту своего назначения, Милли сбавила ход. Она чувствовала, что в скором времени ей предстоит выглядеть полной дурой если не для всей станции, то как минимум для одной персоны.
Постучав в дверь, Милли ее открыла. Джек Бестон был у себя, и он не спал. В майке и семейных трусах, которые наглядно демонстрировали всю его худобу, Людоед с прямой спиной сидел за небольшим столом и глазел на большой лист бумаги, где, похоже, сплошь были математические символы. Потревоженный приходом Милли, он поднял голову. И его раздраженный взгляд тут же сменился улыбкой.
— Вот так сюрприз. Для обеда уже слишком поздно, но даже в такой час найдутся другие развлечения. Почему бы нам не...
— Я хочу, чтобы вы пошли со мной. Вы должны кое на что посмотреть.
Хоть Джек Бестон и был людоед, но все-таки не дурак. Уловив нерв в голосе Милли, он тут же встал.
— Ведите.
«В трусах и в майке? — подумала Милли. — Без обуви?»
— Кажется, я что-то нашла, — сказала она. — Если я правильно все понимаю...
— Стоп. Я сказал «ведите», а не «объясняйте». Первое правило СЕТИ — не давить на свидетеля. Покажите мне, что у вас есть. Но не надо об этом говорить.
Слава Богу, Людоед воспринял ее всерьез. В его тоне не было ни намека на насмешку или поддразнивание. Милли торопливо устремилась назад по тихим коридорам, активно используя руки и ноги, чтобы увеличить свою скорость в условиях низкой гравитации станции «Аргус». У себя за спиной она чувствовала Джека — возможно, скептически настроенного, но тем не менее охваченного явным нетерпением.
— Вот. — Открыв дверцу в свою кабинку и готовясь показать дисплей, Милли решила, что по крайней мере одно слово ей позволено. Джек кивнул, протолкнулся мимо нее — и закрыл дверцу, прежде чем Милли успела за ним последовать.
Что ей, интересно, предполагалось делать теперь? Кипя гневом и разочарованием, Милли стояла и ждала. Людоед не знал, как прогонять разработанный ею набор программ. Он понятия не имел, какие тесты она выполняла. Ему и в голову не могло прийти, какое именно сочетание факторов заставило Милли предположить, что перед ней оказался сигнал искусственного происхождения, посланный в Солнечную систему извне. Так чем же, дьявол его побери, он там занимался?
Сверкая усталыми глазами и урча пустым животом, Милли продолжала ждать. Она так ничего и не поела с тех пор, как различила первый намек на аномалию, а это было еще днем. Ее последней трапезой стал легкий завтрак. Ничего удивительного, что она чувствовала голод и головокружение.
Сколько ей еще предполагалось стоять тут и ничего не делать? Черт с ним, в конце концов, с Людоедом — это же ее аномалия. Милли взялась за ручку, открыла дверцу и вошла в кабинку. Джек Бестон неподвижно сидел перед дисплеем. Результаты, которые Милли там оставила, исчезли. На их месте был непостижимый образ — не цифры или таблицы, а какие-то цветные завитки.
Услышав, как дверца открывается, Людоед повернулся. Милли, ожидая ругани, твердо решила стоять на своем. Затем она увидела его лицо. Впервые со времени их знакомства зеленые глаза были широко раскрыты, причем смотрели они сквозь нее и куда-то вдаль.
— Ну что? — Вопрос прозвучал еще слабее и нервознее, чем Милли себя чувствовала.
Постепенно глаза Людоеда сфокусировались на ее лице. Затем он кивнул.
— Очень может быть. Результаты моих собственных тестов... не лишены интереса. Возможно, мы что-то нашли. — Тут он нахмурился. — Пусть заслуга достается тому, кому она принадлежит. Возможно, вы что-то нашли. Но не слишком обольщайтесь. Я оцениваю шансы в один процент. Я уже и раньше бывал так близко, более дюжины раз, но это никогда не оправдывало надежд. Сигнал, похоже, пришел из-за пределов Солнечной системы, но для оценки расстояния нам нужна предыстория и параллакс. Вы провели исторический поиск?
— Частично. Я заглянула на три месяца назад и никаких следов этого сигнала не нашла.
Милли понимала всю важность вопроса. Многочисленные приемники на станции «Аргус» могли засечь то направление в космосе, с которого приходил сигнал, и если направление это стремительно менялось, то источник с необходимостью должен был находиться внутри Солнечной системы. Однако, медленное передвижение источника не служило достаточным доказательством того, что он находится за ее пределами. Для определения расстояния до объекта, расположенного во многих световых годах отсюда, требовалось взглянуть на него с двух направлений. Это подразумевало по меньшей мере два различных наблюдения, сделанных из двух космических точек, достаточно далеко отстоящих друг от друга, чтобы обеспечить адекватный параллакс. Движение самой станции «Аргус», пока она шла по орбите в одной плоскости с Юпитером, должно было в конечном итоге обеспечить нужное расстояние. Однако один полный оборот станции вокруг Солнца, как и один оборот самого Юпитера, занимал целых двенадцать лет.
Милли почувствовала, как ее настроение портится. Три стадии СЕТИ она знала не хуже любого другого члена проекта: Р-П-И — Регистрация, Подтверждение, Интерпретация. Пока что она, в лучшем случае, выполнила первую стадию. Означало ли это, что им придется ждать долгие годы, чтобы получить достаточно длинную базисную линию для подтверждения того, что сигнал действительно приходит с межзвездного расстояния?
Лицо Джека выдавало любопытную смесь эмоций. Он старался вести себя непринужденно, однако Милли ясно видела его колоссальное возбуждение. Через несколько мгновений он проронил:
— Проклятье. — А затем продолжил: — Сегодня ночью мы никому ничего не скажем. Завтра мы покажем все это дело аналитической группе второго уровня, — Милли понятия не имела, что еще за зверь эта аналитическая группа второго уровня, — и посмотрим, что они решат.
— А потом? — спросила Милли. — Долгое ожидание адекватной базисной линии...
— А потом. — Джек встал. — А потом, если мы все согласимся по поводу вероятной регистрации, у нас выбора не останется. Нам с вами придется отправиться в путешествие.
— На Ганимед? — В голове у Милли было смутное понятие об установлении их приоритета — ее приоритета? — обеспечении доказательства того, что станция «Аргус» первой обнаружила сигнал со звезд. Но разве подобную заявку нельзя было сделать, просто послав сигнал? Она снова спросила: — Разве нам действительно нужно отправляться на Ганимед?
Джек мотал головой.
— Никакого Ганимеда. Если только все это дело не лопнет, когда мы взглянем поближе, завтра же мы отправимся на станцию «Цербер» в юпитерианской точке Л-5. — Он одарил Милли хмурой улыбкой. — Где вам выпадет счастье с Ублюдком познакомиться.

7.

В невесомости попросту невозможно беспокойно расхаживать взад-вперед. А то бы Янина непременно расхаживала. Она находилась одна в двадцатиметровой прихожей медицинского центра на большой орбитальной платформе, где ей нечего было больше делать, кроме как тревожиться и ждать.
Медицинский центр был предназначен для лечения доставленных туда людей с любыми космическими недугами от пищевого отравления до последствий острого кислородного голодания и отеков мозга, вызванных слишком низким давлением или взрывной декомпрессией. Сегодня, однако, никаких жертв несчастных случаев здесь не было. Центр проводил рутинные медицинские осмотры — Янины и Себастьяна, а также пары десятков других людей, что готовились к высокоскоростному космическому перелету от Земли до Ганимеда.
Медицинский осмотр Янины таковым почти и не показался. Батарея механизмов пощелкала и позвякала в ее сторону, пока она перед ними стояла. Все это заняло минут десять. Дальше была пилюля. Круглая, примерно с ноготь большого пальца. Яна только с третьей попытки ее проглотила. Но даже тогда ей потребовалась поддержка в виде солидного глотка воды.
Сотрудник центра, приветливый светловолосый мужчина, чье хрупкое телосложение предполагало, что он проводил большую часть времени в окружающей среде с микрогравитацией, извинился и пояснил:
— Раньше ПН бывал намного меньше.
— ПН?
— Перистальтический Наблюдатель. Эта пилюля. Раньше она бывала не больше горошины, но недавно туда вставили новый блок датчиков для отслеживания печеночных ферментов и проведения химического анализа крови в реальном времени. Я пожаловался на размер, и через месяц мне пообещали примерно половинную версию. А пока что...
А пока что перистальтика Янины исправно транспортировала пилюлю с ее солидным набором датчиков по всей длине пищеварительного тракта. Завтра ПН будет естественным образом выделена, содержа в себе полную запись (включая цветные изображения) каждого сантиметра поверхности от глотки Яны до ее заднего прохода.
Даже с изрядного размера пилюлей медицинский осмотр оказался куда быстрее и проще, чем Яна ожидала. На все потребовалось менее получаса. То же самое и у всех остальных. Они уже давно вышли из медицинского центра и отправились в свои номера готовиться к полету.
У всех, кроме Себастьяна. Он вошел в медицинский центр одновременно с Яниной, два с половиной часа тому назад. И до сих пор, насколько она понимала, оттуда не вышел.
Куда он делся? Быть может, ей следовало вернуться в свой номер и подождать там? Но тогда она точно так же ждала бы и тревожилась.
Наконец она снова прошла в задвижную дверь, откуда она до этого вышла. На двери имелась табличка ВХОДА НЕТ, но она была не заперта.
Светловолосый техник, который проводил осмотр Яны, стоял над чем-то вроде центрифуги, вглядываясь в бинокулярный микроскоп. Когда дверь за Яной закрылась, он поднял взгляд и сказал:
— На осмотр вам надо пройти в... а, это вы. — Он широко ей улыбнулся. — Вы все это время здесь ждали? Извините, но я подумал, вы знаете, что на сегодня все закончено. Приходите завтра, чтобы мы смогли извлечь ПН, если он не выйдет естественным образом.
— Дело не во мне. Я беспокоюсь о другом человеке, который вошел сюда вместе со мной и до сих пор не вышел.
— Он ваш...
— Он мой близкий друг. Мы летим вместе.
— Извините, но если он вам не супруг и не родственник, мы не вправе разглашать медицинскую информацию.
— Я просто хочу убедиться, что там нет никаких проблем.
Сотрудник посмотрел на Яну, поколебался, затем сказал:
— А, ладно. Знаете, как говорят — правила создаются только за тем, чтобы их нарушали. Подождите минутку.
— Очень вам благодарна.
— Только не ходите за мной, а то мне потом действительно нагорит.
Он исчез за другой дверью, также с табличкой ВХОДА НЕТ. Яна снова осталась ждать, но ненадолго. Светловолосый мужчина вернулся вместе с женщиной в синей форме.
— Меня зовут Криста Мэтлофф, — сказала женщина. — Я директор этого учреждения. Фриц говорит, вы близкая подруга мистера Себастьяна Берча.
— Да. С ним все хорошо?
— Насколько мы можем судить, с ним все хорошо, но мы по-прежнему его осматриваем. Как давно вы знаете мистера Берча?
— Почти всю жизнь.
— Отлично. У вас есть несколько минут?
— У меня есть столько минут, сколько вам нужно.
— Замечательно. Тогда будьте любезны пройти со мной. — Криста Мэтлофф направилась к двери с табличной ВХОДА НЕТ. Яна последовала за ней, недоумевая, зачем тут поразвесили такие таблички, если никто на них даже внимания не обращает. Она ожидала вскоре увидеть Себастьяна, но сразу же за дверью директор медицинского центра повернула налево и вошла в кабинет, на стенах которого красовалась странная смесь довоенных произведений искусства и цветных диаграмм с деталями человеческой анатомии. Там она жестом предложила Янине сесть.
— Позвольте мне повторить уже сказанное. С мистером Берчем все хорошо. Собственно говоря, если только ПН не обнаружит каких-то проблем, я бы сказала, что у него отменное здоровье.
— Но мы вошли сюда еще утром. И со мной уже давным-давно все закончили.
— Да, разумеется. Обычно осмотр занимает менее получаса. Однако в случае мистера Берча мы обнаружили кое-какие странности. Нет-нет, не болезнь, могу вас в этом заверить. Но там что-то такое есть. Именно поэтому я хочу расспросить вас о происхождении мистера Берча. Где вы впервые с ним встретились и как часто с тех пор виделись?
«Что-то, но не болезнь, — подумала Яна. — Тогда что? Быть может, что-то, имеющее отношение к способности Себастьяна представлять себе облачные системы, которые еще не возникли?»
Криста Мэтлофф казалась человеком предельно практичным, который не станет ничего выяснять просто ради интереса. Яна как могла постаралась дать сжатый, но достаточно полный ответ. Впрочем, она подозревала, что этого будет недостаточно.
Яна и Себастьян, скорее всего, не были одного возраста, но в каком-то смысле родились в один день. До первого воспоминания Яны должно было пройти еще два-три года. Но жизнь для нее теперь начиналась с низко летящего самолета, где какая-то темнокожая женщина обнимала ее, гладила ей волосы и говорила, что все будет хорошо. С другого бока к женщине прижимался Себастьян.
Самолет курсировал широкими, медленными кругами. Глазея из окна, Яна видела темную обугленную землю и безмятежную водную гладь. Однажды она заприметила что-то движущееся и разглядела бурую фигуру с белыми пятнами, которая быстро скользила к покатому земляному холмику. Самолет дал крен, Яна увидела вспышку пламени, и пятнистый объект исчез. На месте существа осталось лишь его темное очертание. Женщина притянула Яну поближе. Затем она сказала — то ли Яне, то ли кому-то другому в самолете:
— Еще одна проклятая тератома. Сколько же их там всего?
Тератома. Тогда это слово ничего Яне не говорило. Только годы спустя она узнала значение этого термина и поняла, что в то время происходило. Спасший Яну и Себастьяна самолет базировался в Гусвике, что на острове Южная Джорджия. Пролетев многие тысячи километров за экватор от 55 градусов южной широты, он принял участие в первом послевоенном обследовании северного полушария Земли. В южном полушарии никто в то время не ожидал обнаружить по ту сторону экватора живых людей. Кого там боялись и кого желали найти, так это тератом, генетически модифицированных чудовищ, созданных на Поясе и рассеянных по Земле кораблями Пояса в последние дни Великой войны. Всех обнаруженных тератом разведывательный самолет должен был уничтожать.
Чудовищ находили и убивали тысячами. А также находили и спасали очень немногих людей. Взрослым всю память оставляли. Но маленьких детей, найденных в одиночестве, немедленно обрабатывали, уничтожая все их предыдущие воспоминания.
Эта операция проделывалась как акт милосердия. Месяцы, предшествовавшие спасению, сплошь состояли из ужаса и убийственных атак с небес. За атаками следовала мучительная смерть родителей, братьев и сестер от питья отравленной воды или лютого голода, а порой от каннибализма. Прежде чем стереть их воспоминания, женщина в самолете узнала у Яны и Себастьяна их имена. Записав имена на специальные бирки, она прикрепила эти барки им на запястья, после чего распылила им на виски немного состава «Лета».
Имена стали всем, что дети сохранили от прошлого. По прибытии в лагерь для перемещенных лиц под Гусвиком они были зарегистрированы там как Янина Яннекс и Себастьян Берч. Прошел целый месяц, прежде чем они стали на эти имена откликаться.
— После этого мы проводили вместе почти все время. — Вспоминая период спасения и нового рождения, Яна ощущала неприятный озноб. Сущим облегчением стал переход к нормальным дням учебы в школе, тренировок и планирования будущего. В последнем она всегда играла ведущую роль. Себастьян казался счастлив просто сидеть и мечтать. Если он и соглашался с планами Яны, то только потому, что она долго уговаривала его и подталкивала.
— И никаких периодов друг без друга? — До этого Криста Мэтлофф прислушивалась в сочувственном молчании. — То, что вы описали, произошло тридцать лет тому назад. Неужели у вас с тех пор не было никакой индивидуальной подготовки или разных школ? Скажем, художественных курсов, которые он прошел, а вы нет?
— Ничего такого. — Последнее замечание Кристы Мэтлофф прозвучало так, как будто к этому имели отношения облачные рисунки Себастьяна. Яна проговорила добрую четверть часа, а его по-прежнему не было ни слуху, ни духу. — Если вы считаете, что он мог подхватить какую-то болезнь, то я уверена, что тоже бы ею заразилась.
На самом деле Яна задавала вопрос, и Кристе Мэтлофф хватило ума это понять.
— Это не болезнь. Буду с вами до конца честной и скажу, что мы сами не знаем, что это. Не хочу, чтобы вы подумали, будто мы делаем большую тайну из ничего. Идемте, я вам покажу.
Она провела Яну обратно тем же путем, которым они пришли, а затем еще через одну дверь с табличкой ВХОДА НЕТ в комнату, полную электронных томографов КОТ и ПЕС, квантовых интерферометров КИТ и тому подобного. Все приборы окружало множество мониторов. К своему великому облегчению в дальнем конце комнаты Яна узрела Себастьяна. Он был одет и, что весьма характерно, абсолютно спокоен. Заметив Яну, Себастьян небрежно ей помахал.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — сразу же спросила она.
Себастьян нахмурился.
— Хорошо? Угу. Проголодался — только и всего. Мы закончили?
Свой вопрос он адресовал мужчине в синей форме, который занимался тонкой подстройкой изображения на мониторе.
— Насколько смогли, закончили. — Мужчина повернулся к Кристе Мэтлофф. — Мы просканировали, проанализировали, записали и разметили. Что дальше?
— Вы провели поиск?
— Давным-давно. Могу показать вам структуры и заверить, что в банках данных ничего подобного нет.
— Вы обыскали весь Невод?
— Нет. На это требуется специальное разрешение, а я не думаю, что мне это необходимо. — Мужчина повернулся к Себастьяну. — Вы говорите, что никогда раньше вне Земли не бывали?
— Не-а, не бывал.
— Так что если это где-то есть, оно должно быть в земных банках данных. Хотите, чтобы я все-таки провел полномасштабный поиск в Неводе?
— Нет, пока что не стоит. — Криста Мэтлофф подошла к монитору. — Давайте-ка еще раз на это посмотрим.
«На это, — подумала Яна. — Они все время говорят «это», но что это такое?»
Не дожидаясь приглашения, Яна последовала за директором медицинского центра. Себастьян, еще беспечнее, чем когда-либо, тоже протопал вперед и пристроил свое круглое как луна лицо поближе к дисплею.
— Там что-то такое в лейкоцитах, — сказал мужчина. — Увеличение здесь в сотню тысяч раз. Видите маленькую круглую структуру, такой крошечный узелок среди других органоидов? Их там несколько штук на сотню лейкоцитов.
На экране демонстрировался единственный неровный овал. Внутри него, ближе к стенке клетки, были ясно различимы два темных сферических объекта.
Несколько секунд Криста Мэтлофф молча на все это глядела.
— А в других типах клеток?
— Ничего не нашел.
— Вы проводили проверку на РНК и ДНК?
— Разумеется. Никаких признаков ни той, ни другой. Еще один повод считать эти узелки неживыми. Мы не имеем дело с чем-то бактериальным или вирусным. Нет также никаких признаков их взаимодействия с остальной частью клетки. Они просто там находятся — и все.
— А что дал химический анализ?
— Опять-таки еще одну причину считать их неживыми. Конечные результаты показали присутствие восьми элементов: водорода, азота, кислорода, магния, кремния, калия, марганца и цинка. Но ни малейшего следа сами знаете, чего.
— Углерода?
— Совершенно верно. Эти узелки неорганические.
— Тогда что же они такое? — Криста Мэтлофф адресовала свой вопрос всем, но было очевидно, что ответа она не ждет.
— Без понятия. — Мужчина в синей форме пожал плечами. — Но мы взяли массу проб и будем продолжать их изучать. Могу сказать одно: ничто из того, что я увидел, нельзя классифицировать как переносчика болезни. Мой долг — убедиться в том, что мы не посылаем опасного патогена во Внешнюю систему. И, соответственно, мы должны подтвердить, что мистер Берч находится в добром здравии. Это действительно так. Учитывая его возраст в тридцать пять лет, здоровье у него просто замечательное. И при этом он говорит, что никогда не занимается физическими упражнениями. Насколько я понимаю, доктор Мэтлофф, он может быть допущен к полету.
— Рада об этом слышать. Вальния Блум никогда бы мне не простила, если бы я запретила ему лететь. Ей не терпится его заполучить. Но я терпеть не могу оставлять висящие в воздухе вопросы. — Она повернулась к Себастьяну. — Мистер Берч, есть что-то предельно странное внутри ваших лейкоцитов, и сканирование также очень необычно... кстати говоря, вы знали, что у вас возможна переменная скорость перемещения медиатора?
— Понятия не имел. А что это такое? Это хорошо или плохо?
— Не хорошо и не плохо. Вы когда-нибудь испытывали необъяснимые приступы резкой усталости или безумной злобы?
Яна рассмеялась.
— Себастьян никогда ни на что не злится. Вообще никогда.
— Тогда я не стала бы тревожиться насчет переменных медиаторных скоростей, раз они не причиняют никакого вреда. Разумеется, мы включим все это в официальный отчет. Тем временем, ничто не мешает вам отсюда отбыть.
— Из лаборатории?
— Из системы Земля-Луна. — Криста Мэтлофф развернулась, чтобы включить в разговор и Яну, и Себастьяна. — Мои поздравления вам обоим. Очень скоро вы уже будете на пути к Ганимеду. А затем вы, как я понимаю, к Сатурну направитесь.

8.

Еще пять минут, и Алекс должен будет уехать. Ему приходилось отправляться в дорогу — однако волнение заставляло его сомневаться, сможет ли он все это выдержать. Ноги, обутые в неудобные парадные ботинки, словно бы вросли в пол. Полностью одетый, Алекс уже больше двух часов здесь простоял.
Но наконец-то! Наконец-то его программы стали способны задействовать всю мощь Невода, и разница между этим прогоном и предыдущими показалась Алексу колоссальной. Если бы он только мог остаться до завершения первого прогона...
Стремительно бегущие часы показывали 2136 год — через три десятилетия после той точки, в которой все предыдущие усилия дегенерировали до бессмысленной перегрузки и слишком больших экспонент. Теперь же Алекс наблюдал на дисплеях идущую наружу волну, пока человечество все быстрей и быстрей распространялось по Солнечной системе. Общая численность населения уже достигла десяти миллиардов. Движение «Наружу» вовсю занималось главными спутниками Урана и твердой ногой встало на Тритоне, гигантском спутнике Нептуна. Пилотируемая экспедиция была на пути к внутреннему краю облака Оорта. В пути находился уже седьмой беспилотный межзвездный корабль. А пилотируемый межзвездный корабль лежал на чертежных досках.
Алекс также мог «распахнуть» модель, чтобы в больших подробностях изучить предсказание для любой выбранной точки; в таких подробностях, чтобы исследовать действия каждого отдельного элемента программы. А элемент этот являлся персоной или, по крайней мере, Факсом персоны. И Факс можно было выбирать какой угодно — от грубого первого уровня до пятого, самого сложного.
Последние цифры менялись слишком быстро, чтобы предстать чем-то помимо смутного пятна. Предсказание уже продвинулось до 2140 года. Все параметры показывали только упорядоченную перемену, без всяких резких скачков или бесконтрольного роста. Алекс установил прогон на целое столетие вперед. Еще час — или даже еще полчаса...
Тут он вдруг понял, что у него под боком стоит Кейт. Тридцать секунд назад ее определенно там не было. Алексу захотелось повернуться и крепко ее обнять. Именно Кейт всю дорогу спорила и доказывала, уламывала и улещала, пока полный ресурс Невода не стал доступен для компьютерных моделей Алекса. Сейчас был в равной же мере и ее момент торжества. Они должны были разделить этот восторг.
Однако Алексу хватило ума не тронуть Кейт даже мизинцем. Она бы скорее всего этот мизинец откусила. Кейт была его начальницей, а потому у них не оставалось иного выбора, кроме как работать вместе — даже после того, как Алекс сообщил ей о своем согласии встретиться с Люси-Марией Мобилиус. Это было совершенно необходимо, указал он, из-за «нажима семьи». Кейт тогда лишь кивнула, но с тех пор все их отношения строились на холодной и сугубо профессиональной основе. Алекс даже не мог вспомнить, чтобы они хоть раз друг до друга дотронулись. Что же до того, чтобы вместе спать...
Краем глаза он видел, что Кейт неодобрительно оглядывает его с ног до головы. Алекс полностью с ней соглашался. Против своей воли он носил одежду столь неудобную и немодную.
Но Проспер и Каролюс Лигоны четко изложили правила.
— На сей счет, Алекс, нет никаких письменных предписаний. Но именно этого от тебя будут ожидать. Мы понимаем, что на данный момент нет никакого соглашения ни с нашей стороны, ни со стороны Мобилиуса. Однако твоя встреча с его дочерью Люси-Марией является первым свиданием потенциальных наследников двух богатейших семей Солнечной системы. Стало быть, тебе следует одеться в полном соответствии с традицией. Мы, разумеется, имеем в виду традицию Лигонов.
Традиция Лигонов тянулась в прошлое на два с лишним столетия. Вот почему Алекс, который обычно работал в обвисшем свитере и куда чаще, чем в какой-либо обуви, ходил на босу ногу, теперь стоял облаченным в крахмальный снежно-белый костюм, канареечно-желтую рубашку, украшенную драгоценными рубиновыми пуговицами, а также обутым в древние ботинки бело-желтых тонов. Ботинки были на размер меньше и мяли ему пальцы. В муках натягивая эти штуковины себе на ноги, Алекс размышлял о традиции Мобилиуса. И если по стандартам Лигонов Мобилиус считался «выскочкой» и «шарлатаном», то существовало ли вообще что-то подобное? Какое платье будет на Люси-Марии?
Полный отвращения взгляд Кейт говорил обо всем. Однако она позволила себе лишь одно-единственное замечание:
— Там твоя матушка. Не думаю, что тебе следует заставлять ее ждать.
Внутренние часы модели достигли 2143 года. Вскоре они доберутся до отметки в полстолетия.
— Ты будешь за этим прогоном следить?
— Я с самого начала внимательно за ним наблюдала. Не беспокойся, Алекс. Этот прогон я своим вниманием не обделю.
В голосе Кейт не слышалось никакого энтузиазма, никакого ожидания того, что этот прогон может стать историческим событием в сфере предсказательного моделирования. Алекс резко развернулся и, отчаянно скрипя ботинками, потопал на выход.
Лена Лигон действительно его ждала, но на лице у нее выражалось скорее любопытство, нежели нетерпение.
— Выходит, ты и впрямь здесь работаешь. В этой конторе.
— Да, матушка. А что? Что-то не так?
— Нет-нет, ничего. Если эта работа тебе в радость. — Взгляд ее вобрал в себя и отверг металлические стены, резкий свет и изношенный кафельный пол. — А это, значит, была знаменитая Кейт Лонакер. Она выше ростом и приятней на вид, чем можно было бы предположить по видео. Интересно, все ли это естественное и без всяких модификаций?
На самом деле это был не вопрос. Алекс молчал, позволяя Лене Лигон вести его по лабиринту внутренних тоннелей Ганимеда. Затем они сели в лифт, который стремительно поднялся на четыреста километров с лишним. К тому времени, как они добрались до нужного уровня, эффективная гравитация заметно увеличилась.
Алекс было заключил, что его матушка отвергла тему Кейт как недостойную дальнейшего обсуждения. Но Лена внезапно сказала:
— А она о тебе совсем не в типичном стиле «начальник-подчиненный» говорит.
— В самом деле?
— Да. Я почувствовала, что она на тебя за что-то злится. По-моему, она слишком много о себе возомнила.
— Ради этой встречи мне пришлось в самой середине важнейшего компьютерного прогона моей предсказательной модели уйти.
— Эта встреча намного важнее. Так или иначе, здесь не просто гнев начальницы на подчиненного. Что-то более личное. — Матушка Алекса бросила на него быстрый взгляд ясных серых глаз, так и лучащихся здоровьем. — Не занимаетесь ли вы здесь тем, что теперь как встреча на орбите известно? Проще говоря, вы не трахаетесь?
— Нет. — На данный момент этот ответ можно было считать правдивым. К счастью, Лена не стала устраивать Алексу более детального расспроса.
— Ладно, — сказала она. — Так держать. Одна из твоих проблем, Алекс, заключается в том, что ты не понимаешь всего размера пропасти между тобой и всеми Кейт Лонакер этого мира. Еще со времен твоего покойного двоюродного дедушки Санфорда мы, Лигоны, придерживались строгой процедуре отбора для деторождения. Генетический материал для спаривания, привнесенный в нашу семью извне, происходит не от одного индивида, а представляет собой продукт тщательнейшего хромосомного синтеза с использованием материала от нескольких доноров. Я почти уверена, что Кейт Лонакер представляет собой продукт некого беспорядочного скрещивания, в котором участвовал только один отец. Для нее и подобных ей женщин — самок без семьи, родословной, собственности и перспектив — ты представляешь собой добычу почти невообразимой ценности. И ей даже не потребуется какие-либо обещания у тебя вымогать. Она попросту сможет обманом заставить тебя проигнорировать все необходимые предосторожности, после чего сделается беременной твоим ребенком с твоего ведома или без... кстати говоря, я полагаю, ты остаешься на долгосрочной профилактике? Есть, в конце концов, и такая вещь, как верность семейной традиции.
Алекс ощутил краткую неловкость. В самом начале он спросил Кейт, плодовита ли она, и она ответила, что на данный момент предпочитает таковой не быть. Алекс тогда слепо ей поверил. Верил он ей и до сих пор, а потому больше об этом не спрашивал.
Впрочем, самой сильной его эмоцией в тот момент оказалось возмущение лицемерием его матери. Как она смела читать ему лекции о семейной традиции, когда ее собственное решение стать симбионтом, подобно такому же решению двоюродной бабушки Агаты и кузины Юлианы, было принято совершенно безотносительно к нуждам семьи? Помимо здоровья и защиты почти от всех болезней, симбионтность также обеспечивала необратимую стерильность. Отставая на шаг от Лены Лигон, Алекс внимательно изучал ее стройную фигуру. Она сделала свой выбор и теперь обладала внешностью и энергией двадцатилетней девушки в сочетании с солидным либидо.
Кроме того, в неком специфическом смысле, по поводу которого Алекс страшно нервничал, но который саму Лену Лигон явно никак не тревожил, она уже была не вполне человеком.
У Алекса мурашки по коже бегали, стоило ему только задуматься о том, что теперь лежало под кожей его матери. Добрая сотня специально выращенных организмов делила между собой пространство внутри симбионта. Самым отвратительным из них была для Алекса гигантская двуустка, зрелый, генетически улучшенный червь, что пристроился рядом с печенью Лены, забираясь внутрь. Первоначальный паразит являлся источником слабости и болезненности сотен миллионов людей. Этот же, новый, теперь охранял от всех заражений свою территорию — нижний кишечник. Легочная трематода занималась тем же самым для верхних полостей туловища, а третий генетически улучшенный паразит населял один из более объемных желудочков головного мозга, предотвращая рост опухолей, а также болезни Паркинсона и Альцгеймера. И это были только три самых крупных, по много сантиметров длиной. Десятки других обитателей тела симбионта разнились по размеру от одного-двух сантиметров до кучки специализированных клеток. Сложенные вместе, эти паразиты, каждый со своими собственными потребностями и приоритетами, заставляли Алекса всерьез задумываться о том, кто же теперь реально контролирует жизненную программу Лены Лигон.
Не была ясна даже степень безопасности произведенных с Леной перемен. Данная технология в ее нынешнем виде применялась менее трех лет. Будь эти методы разработаны в медицинском центре Ганимеда или Марса, существовала бы хоть какая-то страховка; однако производство симбионтов базировалась на остатках технологии времен Великой войны, обнаруженной среди дрейфующих обломков одной из оружейных мастерских Пояса. Омолодители со сложившейся репутацией не решились ее использовать. Кто знал первоначальные цели ученых Пояса? Кто изучил долгосрочные побочные эффекты? Однако чувства Лены по этому поводу были весьма характерны.
— Мой дорогой, долгосрочные эффекты — это всегда эффекты типа «а мне-то что». Мы прямо сейчас хотим хорошо выглядеть и хорошо себя чувствовать.
А самым худшим, с точки зрения Алекса, был новый запах Лены. Не то чтобы он был неприятным. Скорее даже наоборот. Тело его матери испускало смутно-мускусный аромат модифицированных феромонов. Традиционный поцелуй в щеку уже стал для Алекса жутким переживанием, и он, как мог, старался его избегать.
— Помни, — сказала Лена Лигон, словно бы читая мысли Алекса, — даже если наружность и запах этой молодой женщины покажутся тебе довольно странными, ты должен вести себя подобающим образом. Если она тебе улыбнется, улыбайся в ответ. Если она предложит тебе руку, поцелуй ее. Если тема покажется ей неприятной, тут же ее смени. Все проблемы мы сможем обсудить позже, в кругу семьи. И в течение всей встречи лови мои подсказки.
Не предполагала ли его матушка, что Люси-Мария Мобилиус тоже была симбионтом?
Было слишком поздно этот пункт обсуждать. Они уже почти прибыли на место. Ганимедский уровень, на который они поднялись, располагался выше, чем Алекс когда-либо бывал — не считая обязательных школьных экскурсий для непосредственного наблюдения за звездами. Это был высочайший уровень, и действительная поверхность находилась не более, чем в двадцати метрах у них над головами. Сперва Алекс подумал, что для того, чтобы жить в подобном месте, Сайрус Мобилиус должен иметь очень странные вкусы. Однако после недолгого раздумья он изменил свое мнение. Главным бизнесом компании «Мобилиус» являлись термоядерные установки, а самое быстрорастущее применение термоядерных установок лежало в транспортировке. Тогда как число колонизированных миров росло линейно, потребности транспортировки возрастали квадратично. А следовательно, производство «мобилей» должно было вестись либо на поверхности, либо непосредственно в самом космосе.
Когда они вышли на самый последний уровень, освещение изменилось. Алекс инстинктивно поднял голову. Не более чем в десяти метрах над ним находилось окно со сверкающим звездным пейзажем по ту сторону. Первая мысль — это опасно! — длилась все лишь долю секунды. Алекс сообразил, что каким бы ни был материал этого окна, он должен был выдерживать удары всего, что в него попадало. Новые синтетические продукты компании «Мобилиус» выдерживали прямое попадание метеорита, летящего со скоростью тридцать километров в секунду. Они также могли столь стремительно рассеивать энергию, выделившуюся при соударении, что испариться успевало лишь несколько верхних сантиметров материала. В то же время они практически мгновенно затемнялись, так что даже с расстояния в десять метров вспышка уже не оказывалась такой ослепительной.
Двустворчатые двери, перед которыми остановились Лена и Алекс, выглядели превосходной копией дверей в корпоративные помещения «Лигон-Индустрии». Металлическая табличка с надписью КОМПАНИЯ МОБИЛИУС была столь же скромна. Подражание, как известно, являлось одной из наиболее надежных форм лести. Втайне Алекс поставил под сомнение заявление Проспера Лигона о том, что Сайрус Мобилиус жаждет присоединиться в Внутреннему Кругу старых денег и влияния. Но теперь он уже не особенно в этом сомневался.
Он также начал задумываться о том, что ждет его по ту сторону этих громадных двустворчатых дверей. Так или иначе, но его простое согласие на встречу с дочерью Мобилиуса возросло до желания. Поначалу Алекс представлял себе, что они немного выпьют и перекусят в неформальной обстановке. Однако теперь все это становилось официальным семейным делом, с родителями в качестве непременных спутников. Алекс сомневался, что ему нравится представление о Сайрусе Мобилиусе как о непременном спутнике. Репутация этого человека заставляла все россказни о дядюшке Каролюсе или двоюродной прабабушке Агате казаться всего лишь невинными цветочками.
Тем временем Факс, что служил здесь автоматическим привратником, судя по всему, закончил с установлением их личности. Двери неслышно растворились. Вслед за своей матушкой Алекс проследовал в громадный зал, где весь потолок представлял собой одно сплошное окно с открытыми небесами по ту его сторону. Лена опять словно бы ничего не заметила. Алекс задумался, знает ли она вообще о том, что в двадцати метрах над их головами проделывает Природа. Лично он знал, и эти мысли откровенно ему не нравились.
Дело было вовсе не в смеси камня и водяного льда, что составляла большую часть поверхности Ганимеда — как раз она особой опасности не представляла. Проблема находилась намного выше. В небе, в миллионах миль оттуда, нависал Юпитер. Собирая из солнечного ветра беспредельный запас протонов большой энергии, он своим колоссальным магнитным полем ускорял их и чудовищной крупой обрушивал на замерзшую поверхность Ганимеда. Человек, облаченный в обычный скафандр, мог там за считанные часы поджариться и погибнуть. Единственным безопасным способом бродить по поверхности было носить скафандр со вшитыми в него нитями высокотемпературных сверхпроводников. Тогда заряженные частицы следовали по линиям магнитного поля, безвредно огибая поверхность скафандра. Находящемуся внутри такого скафандра человеку было уютно и безопасно.
Алекс чувствовал уверенность, что его матушка этого не знает и даже ничем подобным не интересуется. С непринужденным видом она приближалась к человеку, стоящему в середине роскошного ковра, что покрывал центральные пятнадцать квадратных метров просторного зала. Весь этот зал представлял собой воспроизведение какого-то древнего земного стиля. Гармонично окаймлявшие его колонны представали резными одалисками — красногубыми, полнотелыми, окутанными прозрачными одеяниями. Мебель сплошь составляли темные, массивные кресла, перед каждым из которых имелся низкий прямоугольный столик со стеклянной столешницей.
Человеком, стоявшим в центре причудливо обставленного зала, являлся Сайрус Мобилиус, чья внешность и репутация были знакомы Алексу из описаний СМИ. Мобилиусу было уже прилично за пятьдесят, и в живом общении он казался более коренастым и крепко сложенным, чем можно было предположить, исходя из видеообраза. Толстая шея знаменитого магната выпячивалась над бело-голубым отложным воротничком, который явно был на полразмера меньше, чем нужно. При взгляде на самого Мобилиуса нельзя было понять, имела ли компания «Мобилиус» какую-либо традиционную форму для подобных оказий. На простом сером костюме решительно недоставало медалей, украшений или драгоценностей. Поистине выдающийся нос Мобилиуса составлял любопытную композицию с густой шевелюрой, которой он позволял естественным образом седеть. Над бледными, ничего не выражающими глазами нависали массивные надбровные дуги.
Неужели это был знаменитый Солнечный Король, подлинная электростанция в человеческом облике, чьи изобретения произвели настоящий переворот в производстве энергии и системах транспортировки от Меркурия до облака Оорта? В это верилось с трудом.
А затем Мобилиус заговорил. Голос его был низким, речь неторопливой, а слова самыми обыденными.
— Здравствуйте, я Сайрус Мобилиус. Добро пожаловать в компанию «Мобилиус». Надеюсь, что прежде чем уйти, вы получите возможность ознакомиться с моим домом и рабочем местом и посмотреть, чем мы здесь занимаемся.
Пока он говорил, облекая простые слова радостной теплотой и легким юмором, человек этот словно бы расширялся и излучал свет.
Алекс чувствовал собственный положительный отклик, пока он произносил вежливое приветствие и жал Мобилиусу руку. А его матушка, насколько он смог понять, растаяла, пала и сгорела при первом же контакте. Когда настал ее черед жать руку Мобилиусу, показалось, что она вот-вот, не сходя с этого места, испытает бурный оргазм.
— Какое бесподобное ощущение! Конечно, я уже много лет слышала о Солнечном Короле и просто жаждала с вами познакомиться. Если у вас нет других планов, то мы с вами, а также Алекс с Люси-Марией, могли бы все вместе куда-нибудь пойти и немного перекусить. Я подумала, быть может, здесь есть какое-то тихое место, где мы начнем лучше друг друга узнавать.
— Превосходная идея, и мне от всей души хотелось бы увидеть ее воплощение. Но это, к моему глубокому сожалению, невозможно. — Никто, слушая Мобилиуса, не смог бы усомниться в том, что его «глубокое сожаление» было искренним. — Моя собственная глупость повинна в том, что я планирую столь много важных встреч в столь короткое время. Я должен буду очень скоро уйти. Но вам троим ничто не помешает пойти вместе — я знаю здесь идеальное место, тихое и уединенное. Почему бы вам туда не пойти? Конечно, если вам только не кажется, что молодых лучше предоставить друг другу. Полагаю, им это может понравиться.
В нескольких предложениях Сайрус Мобилиус убедил Алекса в трех вещах. Во-первых, Мобилиус был настоящем мастером обращения с людьми. Он намекнул, что на предстоящем свидании Лена Лигон будет примерно так же необходима, как звездолету пятое колесо, но сделал это таким образом, что Лена послушно закивала, услышав замечание о том, что молодое поколение лучше оставить в покое. Во-вторых, Мобилиус заранее решил взглянуть на Алекса, прежде чем представить ему Люси-Марию. Очевидно, Алекс эту проверку прошел. А в-третьих, Мобилиус был заинтересован в союзе двух семей не меньше Проспера Лигона или еще кого-либо из «Лигон-Индустрии». Внезапно Алекс задумался о том, что перед ним вот-вот предстанет. Он видел портреты Люси-Марии, но портреты можно подправить так, чтобы изображенный на них человек выглядел почти как угодно. Один король древней Англии согласился жениться, основываясь на неточном портрете (и позднее казнил того человека, который все это дело организовал).
Мобилиус повел их к полуоткрытой двери. Алекс, готовый к самому худшему, за ним последовал.
Соседний зал оказался обставлен и декорирован в том же роскошном стиле некой ушедшей эпохи. А вот молодая женщина, что сидела на небольшом диванчике на двоих, по контрасту являла собой олицетворение личного бунта и столкновения времен и культур. Ее темные волосы были подстрижены и уложены в наимоднейшем стиле — две пряди шли от низкого лба вокруг щек, чтобы соприкоснуться под подбородком. Ее руки и плечи были голыми, а груди обнажены почти до сосков. Каждый квадратный сантиметр светящейся смуглой кожи покрывали переливчатые блестящие точечки, какие Алекс до этого только на звездах шоу-бизнеса наблюдал. Люси-Мария сидела, закинув ногу за ногу, и юбка с разрезом демонстрировала голую ляжку, где ближе к ягодицам было еще больше звездного блеска. Общий эффект оказывался ошеломляющим. Что там говорил Гектор? Что она выглядит ослепительно? Раз в жизни Гектор оказался прав.
— Люси, — произнес Мобилиус, — я бы хотел представить тебя Алексу Лигону и его матери Лене.
При этих словах Мобилиуса молодая женщина кивнула, но не сделала ни малейшей попытки встать или заговорить. Таким образом, инициатива предоставлялась Алексу. Действуя на шокированном автопилоте, он последовал раннему предложению своей матушки. На отчаянно скрипящих ботинках выступив вперед, Алекс поднес руку Люси-Марии к своим губам и неловко ее чмокнул.
Лицо невесты сперва помрачнело, а затем там проглянула какая-то двусмысленная улыбочка.
— Сядьте, Алекс, — сказал Мобилиус. А затем, когда Алекс уселся в кресло напротив Люси-Марии, Солнечный Король повернулся к Лене. — Не желаете ли поближе познакомиться с компанией «Мобилиус»? Если желаете, я был бы рад устроить вам ознакомительную экскурсию.
Он даже не стал дожидаться ответа, а сразу же повернулся к меньшим по размеру дверям меж двух каменных статуй крылатых львов. Следуя за ним, Лена в сторону Алекса даже не взглянула.
Вот тебе и ценное руководство, а также замечание о том, что Алекс смог бы воспринять от своей матушки какие-то полезные подсказки. Пристроив ладони на коленях, он задумался о том, как там в более простом окружении государственных лабораторий идет его компьютерный прогон. Больше всего Алекс хотел бы сейчас оказаться там.
В качестве безвредного вступительного замечания он произнес следующее:
— Ваш отец представляется в высшей степени впечатляющим мужчиной.
Последовало долгое и пустое молчание. В громадном, отделанном под старину зале не слышалось даже привычного шипения системы подачи воздуха. Алекс задумался, нет ли у Люси-Марии каких-то серьезных проблем со слухом, о которых никто не почесался ему рассказать. Заглядывать в ее глаза, большие и темные, было все равно что заглядывать в космос. За ними словно бы ничего не было.
Наконец Люси-Мария все-таки сподобилась откликнуться:
— Впечатляющим? Просто вы еще с моей матушкой не общались.
— Она здесь?
— Слава Богу, нет. Она на Земле, в Пунта-Аренасе. Мобилиус кучу денег платит, чтобы ее там держать. Я пару раз в год ее навещаю. Она говорит, он патентованные дерьмо.
Данная тема не казалась особенно многообещающей. После нескольких секунд гробовой тишины Алекс сказал:
— А у меня в обычном смысле отца вовсе не было. Моя матушка предпочла развитие «в пробирке». Генетический материал с отцовской стороны был обеспечен сочетанием девяти разных особей мужского пола, которых она специально подобрала.
Люси-Мария подняла радужные брови и внимательно на него воззрилась. Алекс наконец-то прочел отразившуюся в ее темных глазах мысль: «Должно быть, там кто-то капитально напортачил, раз результатом стал ты».
— Ваша матушка замечательно выглядит, — в конце концов выжала из себя Люси-Мария. — Она симбионт?
— Боюсь, да.
— Боитесь? Чего вы боитесь? Я бы тоже стала симбионтом, если бы мне позволили. Но это подразумевает стерильность, а я призовая корова Мобилиуса. Чтобы меня кормили, мне спариваться необходимо. Вам тоже?
— Полагаю, да.
Она изучила его с ног до головы. А затем спросила:
— Вы что, всегда так одеваетесь?
— Нет. Я никогда так не одеваюсь. Моя семья настояла, чтобы я так оделся, потому что этой одежде предполагается демонстрировать семейную традицию.
— На вид вы совсем как гусвикский сутенер. — Люси-Мария доверительно подалась вперед. — Мне пришлось с вами встретиться, иначе бы меня на ломтики постругали. Но я этого не хотела. Могу поспорить, вы тоже.
— Да, действительно. — Пусть это звучало невежливо, зато это была правда.
— Подразумевается, что мы станем сидеть здесь и изображать кресла, а также до смерти друг другу надоедать. Но нам это вовсе не обязательно. Они сказали, узнайте друг друга получше. Они не сказали, что мы должны оставаться здесь.
— Не уверен, что моя матушка...
— Я видела, как мой папаша на нее пялился, и как она на него смотрела. Скорее всего, они сейчас друг друга седлают. Ведь они там что-то о слиянии семей говорили? Могу спорить, как раз такое слияние сейчас и происходит.
— Ну-у, не знаю...
— Зато я знаю. — Элегантно взмахнув длинными ногами, Люси-Мария соскочила с диванчика. Она была выше, чем казалось, одного роста с Алексом. — Идем. Просто следуй за мной. Отсюда есть такой выход, который Факсы-охранники отслеживают, но не записывают.
Они направились к стенной панели, которая развернулась при их приближении. Алекс, размышляя, совсем он спятил или еще нет, последовал за Люси-Марией в темнеющий коридор. Двадцать шагов. Он четко их сосчитал. Но когда Алекс уже готов был остановиться и спросить, куда они идут, двадцать первый шаг оказался шагом в пустоту, и он полетел вниз.
Это был спускной канал. Ганимедские недра были пронизаны такими каналами, и Алекс к ним привык. Разница заключалась в том, что этот не имел ни малейшего освещения. Ускоряясь с одной шестой «жэ», Алекс падал сквозь тьму. Ощущения при этом были самые наилучшие — пока ты не добирался до дна.
— Люси-Мария?
Снизу донесся ее смех.
— Не волнуйся, я сотни раз это проделывала и нас обоих веду. Мы должны семнадцать перекрестков пройти. Десять минут падения, а потом наступает фаза захвата. Расслабься и постарайся получить удовольствие. И зови меня Люси. Люси-Мария я только для официальных семейных дел.
Но это как раз и было официальное семейное дело — или таковым считалось. А наслаждаться всем этим Алекс никак не мог. Что скажет его матушка, когда выяснит, что они с Люси невесть куда исчезли?
Спускной канал тянулся целую вечность. Десять минут! Эти десять минут унесут их на сотни километров вниз, куда ниже всех жилых уровней, куда ниже уровней государственных учреждений, ниже сельскохозяйственных уровней — в самые глубокие недра, где сине-зеленые прокариоты вырабатывали кислород для всего Ганимеда.
Куда она его тащила?
Они давным-давно достигли максимальной скорости. Воздух свистел мимо ушей Алекса и трепал ему волосы. Его шляпа, этот белый дурацкий колпак, дань семейной традиции, исчезла где-то во тьме. А затем Алекс наконец-то почувствовал поле захвата. Он уже не падал с постоянной скоростью. Нежная рука, та же самая, что удерживала его от соприкосновения со стенками канала, перевела его в вертикальное положение. Теперь, падая ногами вперед, он различил где-то далеко внизу маленький кружок света.
Пока Алекс замедлялся, окружение становилось все ярче. Стены тоннеля излучали слабое зеленое свечение. В этом свете он увидел Люси впервые с тех пор, как они покинули штаб-квартиру Мобилиуса. Она была теперь метрах в тридцати впереди него. За время спуска она невесть как умудрилась превратить свою длинную зеленую юбку в какую-то радужную ее версию, заканчивающуюся посередине ляжки.
Легко приземлившись, Люси быстро сбросила с себя туфли и босоногой стала ожидать прибытия Алекса. Туфли и юбку она поначалу держала в руках, однако, подойдя к нему поближе, бросила их на пол.
— Так-так, а ну-ка еще раз на тебя посмотрим. Встань прямее, не горбись.
Алекс встал прямее и принялся оглядываться по сторонам, прикидывая, куда могла приземлиться его шляпа. Этот уровень был ему незнаком, и он определенно здесь никогда не бывал. Нижний конец канала образовывал просторный зал с ярко раскрашенными стенами. Отделка этого зала наводила на мысль, что фон Нейманны для нее не использовались. Через равные промежутки там располагались три достаточно больших для человека отверстия, и каждое из них мерцало муаровыми фигурами, что указывало на присутствие детекторов металла и звуковых ингибиторов.
— Эти штуковины надо выбросить. — Люси присела у ног Алекса, ослабляя застежки на его двухтонных желто-белых ботинках.
— Потому что в них есть металл?
— Потому что они жуть как уродливы. — Пока Алекс выступал из своих ботинок, обнажая канареечно-желтые носки, Люси щупала ткань его пиджака. — И это барахло тоже. На ощупь оно вроде древесноволокнистой плиты, а стиль просто дегенеративный. Сбрось эту мерзость. В конце концов, мне надо репутацию сохранять.
— А куда мы идем?
— В «Эники-беники». Заведение что надо. Я с первого же взгляда поняла, что ты домосед. А чем ты вообще занимаешься, когда от мамочки приказов не поступает?
— Конструирую предсказательные модели для имитации Солнечной системы. Но я не принимаю приказов от моей матушки. — Однако он это делал. Алекс взглянул на облитый презрением пиджак, который теперь присоединился к груде мятой одежды на полу. — Прямо сейчас я должен был бы мою предсказательную модель прогонять.
— Компьютерные модели. Тоска. Скука смертная. — Люси потерла рубиновые пуговицы на его рубашке. — С другой стороны, вот эти ерундовинки очень даже миленькие. Рубины сейчас в моде, а ярко-желтый цвет вполне вызывающий. — Она еще раз его оглядела. — Ничего, ты сгодишься, особенно в этих носках. Когда мы попадем внутрь и познакомимся с моими друзьями, скажи им, что ты Алекс Лигон из «Лигон-Индустрии». Но ни слова про модели и, Боже упаси, про компьютеры. Я вовсе не хочу по необходимости от тебя отрекаться. Так-так, посмотрим, куда бы нам пойти.
Люси взглянула на три мерцающих отверстия.
— Не в «Гишпанец», потому что там сегодня вечером виртуалы идут. И не в «Бугаттис» — там еще только первые рюмашки пропускают. Остается «Лагондас». Ты ведь еще не аттестован, верно?
— Думаю, не аттестован.
— Конечно же ты не аттестован. Держись крепче за мою руку, иначе тебя не пропустят.
Люси ухватила Алекса за руку, причем рука ее оказалась на удивление сильной и теплой, и потянула его к одному из отверстий. По всему его телу распространилась приятная щекотка, а затем Алекс вступил в ревущее мерцание цветных огней.
— Подожди здесь, — крикнула ему в ухо Люси. — Если кто-то пригласит тебя потанцевать, не соглашайся. Ничего не говори. Просто головой мотай.
И она угрем ускользнула влево. Алекс напряженно застыл на месте, недоумевая, как же он мог оказаться таким дураком, что вообще с ней пошел. «Лагондас» — если это место так называлось — был битком набит людьми, которые медленно двигались парами, тройками и четверками. Кто-то еще облокачивался о стойки по бокам большого восьмиугольного зала, а другие сидели на отдельных округлых штуковинах, похожих на гигантские грибы. В четырех углах стояли квадратные колонны метра по два вышиной, из которых сияющими пистолетами тянулись длинные шланги. На колоннах имелись порядковые номера: 87, 89, 91, 93. Около каждой кучковались люди. Судя по изысканным нарядам и драгоценностям, все они были богаты. Стенные росписи демонстрировали древние виды личного транспорта, преобладавшие на Земле в предыдущие столетия.
Уровень шума был поразительно высок. Казалось, все разговаривают на фоне какой-то звукозаписи, причем ритмичная музыка накладывалась на рев высокомощных автомобилей и визг перенапряженных шин. Алекс ощутил запах дыма, который наводил на мысль о недогоревших углеводородах. Затем он задумался, чего ради Люси Мобилиус забеспокоилась о том, что кто-то пригласит его танцевать. Если бы только ему не заорали в самое ухо, он бы никакого предложения не услышал.
А затем кто-то и впрямь возник у него под боком и принялся орать ему в самое ухо. Это оказалась низенькая светловолосая девушка. Алекс почувствовал прикосновение к своим ногам и опустил взгляд. Девушка носила скудный лиф с завязками на шее, длинные блекло-голубые брюки и то, что внешне напоминало тяжелые ботинки. Однако ботинки эти наверняка были фальшивыми, потому что когда один из них наступил на его ногу в ярко-желтом носке, прикосновение оказалось совсем мягким.
— Клевые носки! — Девушке пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться губами до его уха. — Я видела, как ты вместе с Люси Мундиаль прибыл. Твой пусковой рычаг у нее?
«Ничего не говори. Только головой мотай». Алексу не помешали бы дальнейшие инструкции.
Он нагнулся к уху девушки и прокричал:
— Я пришел сюда с Люси Мобилиус.
— Со счастливицей Люси. — Она обеими руками ухватила его за руку и так приблизила губы к левому уху Алекса, что даже его коснулась, когда спросила: — А как тебя зовут?
— Алекс Лигон.
— Лигон? — Девушка нахмурилась. — Я таких не знаю. Тебя по спецзаказу сварганили? — Ответа она дожидаться не стала, а продолжила: — Я Сьюки Миллениум, если только не снаружи. Там я Сьюки Сильва. Прикинь, как Мундиаль сработает. Если не зафурычит, меня поищи.
И девушка нырнула обратно в кучку людей перед Алексом. У него не было времени поразмышлять, в чем тут дело, поскольку под боком снова возникла Люси.
— Разве я не велела тебе ни с кем не разговаривать, пока меня не будет? В особенности со Сьюки Линолеум. Она в «Лагондасе» самая жаркая выхлопная труба. Заявляет, что может столько рюмашек принять, сколько никому на свете не снилось. Что она тебе сказала?
— Она спросила, как меня зовут, а я сказал, что Алекс Лигон.
— Это ничего, но тебе нужна другая фамилия. Лигон — совсем беспонтово. Дай подумать. Ты можешь быть Алекс Пентакампион. Кажется, такое еще никто не использовал. Вот, держи.
Люси держала в руках два высоких бокала в форме воронки с шариком на нижнем конце. Один она сунула в руку Алексу. Бокал был наполнен бледно-розовой жидкостью. Алекс подозрительно его понюхал. Сквозь выпивку, реагируя на слабую гравитацию Ганимеда, медленно поднимались пузырьки. На поверхности они лопались, щекоча ему нос.
Люси над ним посмеялась.
— Да не дергайся. Я бы не стала нас на высокооктановом заводить. Абсолютно безопасно. За Лигонов и Мобилиусов.
Она подняла бокал и сделала долгий глоток. Алекс, по-прежнему испытывая опасения, последовал ее примеру. Вкус оказался довольно приятным, и никаких признаков чего-то опьяняющего он не почувствовал.
— А что в этом напитке?
Люси пожала плечами.
— А тебе не по барабану? Называется он «меркаптан особый», и вкус у него что надо. Нравится?
— Действительно очень вкусно. — Алекс сделал второй глоток, и пузырьки защекотали ему глотку. — Просто замечательно.
— Один такой и, пожалуй, «альдегидная шипучка», а потом я тебя паре друзей представлю. Ты танцуешь?
— Могу. — В детстве одним из форменных бедствий Алекса были уроки танцев. «Для формальных оказий, Алекс, — говорила ему матушка, — каждый Лигон должен быть способен подобающим образом проявить себя на танцполе». — Только не очень хорошо.
— Я тоже. Хорошо тебе и не понадобится. — Люси указала на покачивающиеся группы людей. — Вот так сможешь?
— Пожалуй, смогу. — Алекс бы это танцами не назвал. Там было все от близкого телесного контакта до жестикулирования в адрес друг друга с расстояния в два-три метра.
Он последовал примеру Люси и снова наклонил свой бокал. На сей раз уровень жидкости оказался достаточно низок, чтобы она вытекла из шарика на нижнем конце. Алекс почувствовал, как щекотка начинается на языке и следует внутрь до самого желудка. Внезапно бокал опустел.
Люси опять над ним смеялась.
— Форсажная камера. — Она осушила свой бокал. — Пора заправить бензобак. Дейрдра де Сото и ее братец уже на девяносто первом октане газуют. Мы туда пойдем, и я покажу тебе, как с насосом управляться. А потом, если тебе захочется, мы все потанцуем.
Алекс последовал за ней по периметру восьмиугольного зала. К шуму он вроде бы стал привыкать, но яркие краски одежд и стен словно бы начинали светиться. Он встал позади Люси, ожидая своей очереди у насоса. Затем последовали громогласные, но неразборчивые представления Дейрдре и Дафуду де Сото, и Дейрдра тронула его ногу своей, что в этом месте казалось чем-то вроде обычая. Тогда Люси ей заорала:
— Полегче. Это его первый заезд, а ты его уже в пол-позицию ставишь.
Фраза вышла разборчивой, но никакого смысла Алекс из нее не извлек.
Дейрдра, как и Люси, была на босу ногу. Алексу показалось, что еще немного — и ее можно было бы совсем голой назвать. Кроме тоненького лифа и миниюбки Дейрдра носила только рубиновую вставку в пупке. Тронув этот камень, она затем приложила палец к одной из пуговиц на рубашке Алекса и громко щелкнула языком. Все вокруг насоса — не считая, понятное дело, Алекса — разразились смехом.
На передней стороне квадратной колонны имелось запутанное меню. Дафуд де Сото набрал ряд команд и заправил свой бокал жидкостью, которая меняла цвет, пока шарик наполнялся, после чего показал Алексу, как это делается. Должно быть, Алекс неверно набрал комбинацию, поскольку трое остальных опять рассмеялись, а Дейрдра выкрикнула:
— Уже хай-тест! Люси, а ты уверена, что он на первый заезд идет?
Алекс попробовал то, что у него получилось. Сильно отличаясь от «меркаптана особого», напиток был менее сладким и имел смутно-горьковатый привкус. Алексу понравилось. Он двинулся дальше по залу вместе с тремя своими спутниками, внимательно прислушиваясь, но ничего не говоря. Если они и обратили внимание, то никак это не прокомментировали.
Все четверо подошли к краю танцевального участка. Про танцы никто ничего не сказал, но Дейрдра де Сото встала перед Алексом и начала раскачиваться в такт музыке. Алекс завороженно смотрел, потому что как бы она ни двигала телом, уровень выпивки в ее бокале оставался ровным. Он попытался подстроиться под ее движения и тут же плеснул себе на руку. Прежде чем Алекс успел что-либо предпринять, Дейрдра наклонила голову и слизала влагу.
— Ты это нарочно! — крикнула Люси.
Но Алекс не смог понять, обвиняет она его или Дейрдру. Теперь Люси и Дафуд тоже двигались, следуя пульсации фоновой музыки. Алекс чувствовал нарастающее стремление делать то же самое — но тогда он пролил бы выпивку.
У этой проблемы имелось очевидное решение. Одним длинным глотком Алекс опорожнил оставшиеся три четверти бокала, затем прошел к одной из стоек, чтобы его туда поставить. Тут его внимание привлекла стенная роспись за стойкой. Четыре ярко раскрашенных гоночных машины неслись по прямой трассе к крутому повороту. Алекс услышал, как завыли моторы, когда водители переключили передачи и устремились по наклонному виражу. Он действительно видел, как машины движутся, выбирая себе лучшую позицию. Затем на переднем плане возникла машина, которая не справилась с виражом и теперь, развернутая задом наперед, лежала на боку. От ее мотора поднимался густой черный дым. Алекс видел, что она готова взорваться пламенем. Водитель уже выпрыгнул из измятой кабины и катился оттуда по траве.
Чьи-то руки обняли Алекса и на сто восемьдесят градусов его развернули. Люси оказалась справа от него, Дейрдра де Сото слева.
— Еще пара танцев здесь, а потом в «Бугаттис». Там мы посидеть сможем. — Говорила только одна из них. Но которая? Алекс не мог разобрать. Он снова оказался на танцполе, и там он либо танцевал, либо проделывал что-то достаточно близкое. То и дело оглядываясь, дальше трех метров вокруг себя он ничего видел. В двух метрах оттуда Люси танцевала с Дафудом де Сото — так плотно, будто ее посредством хирургической операции к нему пришили.
Стоящая перед Алексом Дейрдра передвинулась, загораживая ему вид Люси и Дафуда. А затем, прямо у него на глазах, Дейрдра стала магическим образом расти — она росла и росла, пока рубин у нее в пупке гипнотически не замерцал где-то на уровне его глаз. Несколько мгновений спустя Алекс понял, что почему-то стоит на коленях, а его руки хватаются за голые ляжки Дейрдры.
Девушка ухватила его за подмышки и помогла встать. Алекс хотел извиниться, но прежде чем он успел сказать хоть слово, Дейрдра обвила его руки вокруг своей шеи и ухватила его за пояс.
— Так легче стоять. — Она тыкалась носом в его шею. — Ты как, ничего?
Алексу этот вопрос показался риторическим, и он решил на него не отвечать. Он танцевал с Дейрдрой, затем с Люси, а когда невесть кто сунул ему в руку бокал, он залпом его выпил. Затем Дейрдра оттянула от него Люси, спрашивая: «В «Бугаттис»?» — и Алекс потащился за ними. Выйдя через одну мерцающую дверь, они вошли в другую. Там было прохладнее — тишина, темнота и отдельные кабинки вместо ярких огней, публичной выпивки и людного танцпола.
Это был «Бугаттис»? Должно быть. Алекс вдруг понял, что сидит на длинной широкой кушетке, прожевывая какой-то сладкий и липкий кубик. Мягкая ляжка прижималась к его бедру. Ему нравился «Бугаттис». Он ему даже больше «Лагондаса» нравился.
Алекс закрыл глаза. Он классно себя чувствовал.
Алекс открыл глаза. Он классно себя чувствовал, но вместо того, чтобы сидеть на кушетке, он почему-то лежал в постели. Судя по потолку и куску стены, это была его собственная постель.
Голос в паре метров от него произнес:
— Добрый вечер, Алекс. Добро пожаловать в реальный мир.
Это была Кейт. Сидя на стуле в дальнем конце его тесной спаленки, она внимательно на него глядела.
Алекс сел.
— Что случилось?
— Вообще-то я надеялась, что ты сможешь мне рассказать. — Голос Кейт запросто мог заморозить метан. — Я начну с того места, когда я ко всему этому подключилась. Сегодня утром мне позвонили «Всемирные службы» с тем, чтобы я приняла посылку. Они попробовали служебный номер, воспользовавшись документом из кармана твоих штанов, и к счастью для тебя я все еще была здесь. Посылкой оказался ты. Ты был без сознания. Увидев тебя, я немного забеспокоилась. Я провела медицинское сканирование и выяснила, что ты по меньшей мере двадцать колов гомодрила принял.
— Это очень много. — Алекс к этому времени уже заметил свою голую грудь. — Ты уверена? От такого количества гомодрила я должен был бы ужасно себя чувствовать, но мне хорошо.
— Это потому, что мы ввели тебя под наркоз, промыли тебе всю систему, а потом опять тебя под наркозом держали.
— Сколько сейчас времени?
— Шесть с небольшим.
— Ты позволила мне весь день проспать?
— Позволила. И даже сказать тебе не могу, какой выдержки это от меня потребовало. Ты говорил, что тебе на семейную встречу было нужно?
— Именно туда я и ходил.
— Ага. Верно. На семейную встречу на уровне двести двадцатом, в клубе «Эники-беники». Именно там «Всемирные службы» тебя подобрали. Там проходила семейная встреча, на который ты с кем попало трахался.
— Не думаю, что я там трахался. — Однако у Алекса было туманное воспоминание о какой-то возне и интимных прикосновениях теплых, голых тел.
— Тебе лучше надеяться, что ты это делал. Спереди у тебя на штанах была сперма, и она либо твоя, либо какого-то твоего милого дружка.
Алекс посмотрел под одеяло. Он был голый.
— Да-да, все верно, — продолжила Кейт. — Я их сняла и отправила на анализ. Патогенный анализ. Заразный и больной ты мне не нужен.
— Спасибо, Кейт.
— Но не для того, о чем ты подумал, эгоистичный имбецил. Если ты воображаешь, что меня волнует, с особями каких полов или даже видов тебе вздумалось потрахаться, а также сколько их было, то можешь быть уверен, что другие твои органы нуждаются в медицинском освидетельствовании куда больше твоих гениталий. Как по-твоему, почему я в три утра все еще была на работе? Как думаешь, чем я там занималась, пока ты свою палку в клубе «Эники-беники» употреблял? Между прочим, пока ты спал, я все про это заведение выяснила. И до сих пор спать не ложилась. Я весь день проработала, и только десять минут тому назад сюда пришла, чтобы посмотреть, проснулся ты или нет.
Алекс более внимательно изучил Кейт. Уже заметив ее бледность, он решил, что это от гнева. Теперь же он различил плотно сжатые губы и темные мешки под глазами.
— Ты все это время работала? Со вчерашнего утра до сегодняшнего вечера?
— Работала. Догадываешься, над чем я работала? Над твоей треклятой моделью.
— Она что, барахлила?
— Нет. Она работала. В этом-то и проблема. Я, наверно, сотню прогонов сделала. И все прошло гладко, ничто даже из интервала не вышло.
Модель работала! Алекс начал было выбираться из постели, но затем, поняв, что он голый, остановился.
— Ну-ну, не будь идиотом. — Смех Кейт прозвучал горестно и насмешливо. — Думаешь, там есть что-то, чего я не видела и не трогала? Догадываюсь, что кроме меня это еще много кто видел и трогал. Модель не барахлила в том смысле, в каком она раньше барахлила. Она работала. У нас теперь только одна проблема.
Алекс, одной ногой в брюках, помедлил и поднял взгляд, услышав, как изменился тон Кейт.
— Сегодня же, чуть попозже, — продолжила она, — мы с тобой должны будем изложить Солу Глаубу и ревизионной комиссии текущее положение дел. Полагаю, это выскользнуло у тебя из головы, пока ты так бурно забавлялся.
«И правда выскользнуло», — подумал Алекс.
— Мне не сложно будет перед любой комиссией отчитаться. Я эту модель как свои пять пальцев знаю.
— Очень может быть. — Кейт сидела, склонив голову. — Зато ты результатов не знаешь. Я испробовала все вариации, какие только смогла придумать, и всякий раз в течение лет пятидесяти человеческая цивилизация равномерно распространялась по Солнечной системе. Все шло просто роскошно. А дальше, что бы я ни делала, все начинало рушиться. Согласно твоей модели, задолго до 2200 года численность населения всех обитаемых миров в Солнечной системе упадет до нуля.
Что ты собираешься поведать Солу Глаубу, Алекс? Что все человечество вымрет? Или что твоя драгоценная, абсолютно непогрешимая модель капитальным образом барахлит?

9.

Сова выразился так ясно, что по его понятиям это была грубость:
— Туда или сюда. Выбирайте немедленно.
И Морд, не чуждый грубости, мгновенно приняв свое решение, секунду спустя ответил:
— Выходит — туда. В Неводе должна быть куча леденцов, которые еще никто никогда не обсасывал. Речь идет о доступе к миллионам отдельных баз данных, от гигабайтных малышек на камнях Пояса до Великого Кита в Земном своде данных. И в большинство мелких луж никто еще не заглядывал — их посредством автоматического сканера данных из первоначального источника загружали. Так что адью, амиго. Пойду там поброжу.
И Морд испарился, исчезая в немыслимо запутанном лабиринте Невода.
Сова тут же проверил, нет ли Морда где-нибудь в Цитадели. Очень в духе Морда было бы прикинуться, будто он ушел в Невод, а потом выпрыгнуть в тот момент, когда Сова меньше всего этого ожидал. Однако полное сканирование всех элементов Цитадели показало, что Морд нигде не обнаруживается.
Сова удовлетворенно крякнул, протянул жирный палец и нежно тронул нужную клавишу. Таким образом отрубалась всякая связь. Теперь у него на Пандоре имелся доступ к двум мощнейшим компьютерным системам. Одной был канал Невода, связывающий его с рассеянным и бесконечно взаимопереплетенным набором информационных процессоров, что простирались на всю Солнечную систему и служили всем ее обитателям, в своей совокупности представляя собой Невод; другой была Цитадель, существующая только на Пандоре и под абсолютным контролем Совы. Если только Сова не допустил какой-то грубой ошибки, разделение этих двух систем было полным. Ничто в Неводе не имело доступа в Цитадель, а Цитадель в свою очередь не зависела ни от чего в Неводе, что не фильтровалось бы лично Совой.
Сова изучил результаты прогона ряда тестовых программ и кивнул в знак одобрения. Цитадель, хотя она и представляла собой всего лишь одну систему в единственном местоположении, вполне могла обштопать почти любой процессор, существовавший до Невода. Так оно и должно было быть. Недаром туда пошли столь крупные объемы Совиного времени и активов. Только еда, уединение и реликвии Великой войны были так же важны, как и компьютерная мощь.
Что же касалось Невода...
Сова развернулся на своем громадном кресле к другому пульту. На него сильное впечатление произвела вескость последних слов Морда. Невод действительно представлял собой чудесный новый ресурс, и Сова имел все намерения прощупать его по полной программе; однако ему совершенно не хотелось, чтобы Невод при этом прощупывал его самого, вторгаясь в личные банки данных Свами Савачарьи.
Для начала Сова изучил пульт на предмет входящих сообщений. Обнаружив четыре штуки, он предпочел просканировать источники, а не сами сообщения. Отправители были прекрасно ему известны. И Хапуга, и Дух, и Джокер, и Аттобой находились на уровне Мастеров Сети Головоломок. С прочтением их сообщений можно было не торопиться. Хорошая задача могла потребовать для своего решения от недели до вечности. Однажды Сова провел целый месяц, пытаясь разгадать головоломку от женщины по имени Клавдий (он был убежден, что это женщина, несмотря на имя), пока наконец не понял, что имеет дело с трансформированной версией самого знаменитого недоказанного предположения в истории математики.
В Сети Головоломок подобные фокусы считались вполне правомерными. Головоломка решалась, когда ты ухватывал, что именно Клавдий проделала. Разумеется, существовала возможность того, что какой-то Мастер головоломок действительно докажет истинность предположения Римана (или докажет его ошибочность) — и тем самым навеки внесет свое имя в историю математики.
Вместо того, чтобы читать ожидающие его сообщения, Сова приступил к собственному исследованию Невода. Это исследование ему не терпелось проделать с самого Дня Невода, однако он уклонялся от этого, пока не убедился в максимальной надежности Цитадели.
Считанные минуты спустя Сова понял, что чутье Морда и его собственные предчувствия их не обманули. В банках данных теперь оказалось доступно то, что считалось утраченным или было припрятано еще во время Великой войны. Это могло стать путеводной ниточкой к сокровищнице давным-давно сгинувшего оружия — такого оружия, о существовании которого Сова даже и не подозревал. Однако ему следовало соблюдать осторожность. Да, его линии связи были установлены многие годы тому назад, делая Сову главным пауком в центре его собственной информационной паутины. В прошлом, не выходя за пределы Совиной Пещеры, он мог поддерживать восприимчивость к каждой тенденции и инициативе внутри Солнечной системы.
Но не теперь. Невод стал новым фактором, воздействие которого Сова на данный момент не мог даже приблизительно оценить. Он лишь подозревал, что у Невода хватит мощи, чтобы уничтожить его сеть и пустить насмарку всю многолетнюю работу.
Медленно, предельно осторожно Сова позволил своим отборным программам проникнуть в глубины Невода. В качестве первого задания он запросил список всех баз данных Великой войны, доступных сегодня, но неизвестных и недоступных месяц тому назад. Он надеялся получить хотя бы несколько таких баз. Считанные минуты спустя Сова понял, что был слишком скромен в своих ожиданиях. Отсчет перевалил за семьдесят и не проявлял никаких признаков замедления, когда внимание Совы внезапно было отвлечено коммуникационной тревогой. Приходило сообщение о необходимости контакта с кем-то в режиме реального времени — с кем-то, ждущим на том конце.
Одна колоссальная побочная выгода Невода — или, с точки зрения Совы, одна возможная побочная неприятность — заключалась в том, что Невод обеспечивал мгновенный доступ ко всей Солнечной системе. В прошлом прохождение сигнала на световой скорости от Пандоры до Ганимеда или еще до какого-то важного пункта занимало многие минуты — даже в условиях оптимальной орбитальной геометрии. Теперь же Невод содержал в себе полностью взаимосвязанную сумму компьютеров, разбросанных по всей Солнечной системе. Аудио — и видеосообщения можно было переводить в цифровую форму и воссоздавать в местах их назначений. А это, разумеется, означало, что любой дурак в Солнечной системе мог попытаться добраться до вас и запросить связи в реальном времени.
Весь фокус состоял в том, чтобы не дать любому дураку в Солнечной системе о вашем существовании или местонахождении узнать.
Так кто же это звонил?
Сова взглянул на идентификацию и смиренно закрыл глаза. Звонила Магрит Кнудсен, одна из немногих людей вне Сети Головоломок, кому позволялось связываться с Совой. И сообщение Магрит было простым и свободным от всякой информации: «Сова, вы там? Если вы там, пожалуйста, выйдите на связь». Магрит никогда не звонила из-за какой-нибудь ерунды. Либо она оказалась в беде, либо столкнулась с загадкой достаточно странной, чтобы заинтриговать Свами Савачарью.
Сова оглядел Совиную Пещеру. Уровень загрязненности пола показался ему вполне терпимым — в ином случае Магрит могла бы его упрекнуть. Затем Сова оглядел себя. Он мылся и менял одежду в не столь отдаленном прошлом.
Тогда Сова включил видеосвязь.
В объеме дисплея тут же появилось лицо Магрит Кнудсен. Не на шутку встревоженное. Это был дурной знак. Сова, испытывавший отвращение к любым человеческим конфронтациям, отлично знал, что Магрит просто расцветает на конфликтах. Если она тревожилась, ему тоже следовало забеспокоиться.
Магрит, как могла, откладывала этот разговор. Беседы со Свами Савачарьей никогда не бывали легки, а эта обещала стать подлинной головной болью.
— Привет, Сова. — Магрит даже не попыталась изобразить обычную радушную улыбку. — Вы один? Разумеется, вы один — что за глупый вопрос. Сова, у нас проблемы. И к вашим головоломкам это никакого отношения не имеет.
Лицо, что глазело на нее из дисплея, так и осталось лишено всякого выражения. Сова, насколько Магрит могла судить, прибавил еще по меньшей мере двадцать пять кило со времени их последней встречи. Он сидел в своем специальном кресле как гигантский Будда, сложив руки на груди. Как обычно, его черные одежды были на три размера меньше, чем нужно.
Круглая голова кивнула, и Сова наконец заговорил.
— Я вас слышу. Однако, если только трудность, с которой вы столкнулись, не имеет чисто интеллектуальной природы, представляется весьма маловероятным, чтобы я сумел вам помочь.
— Вы меня слышите, но вы меня плохо слышите. И судите неверно. Когда я сказала, что у нас проблемы, на самом деле я имела в виду вас. Четыре часа тому назад мне позвонили. Кто-то выяснил, что у меня есть к вам доступ. Они сказали, что хотят с вами встретиться.
— И вы, в чем я нисколько не сомневаюсь, сказали им, что это решительно невозможно.
— Я сказала, что потом с ними свяжусь. Поймите, Сова, все не так просто.
— Не вижу, что могло бы быть проще. У меня нет потребности с кем-либо встречаться. У меня нет желания с кем-либо встречаться. И у меня совершенно определенно нет желания куда-либо отправляться, чтобы там с кем-либо встретиться.
Магрит более десятка лет была непосредственной начальницей Свами Савачарьи. Теперь, оглядываясь назад, она порой недоумевала, как же она так долго выдержала и не свихнулась.
— Проклятье, Сова, они хотят встречи не ради, черт побери, встречи. Они хотят встречи, чтобы убедить вас поделиться вашей арендой Пандоры.
— Они определенно душевнобольные. Четыре года тому назад я сделал крупное капиталовложение и приложил серьезные усилия, чтобы приспособить элементы данного планетоида к моим нуждам.
— Не думаю, что деньги здесь что-то решают. Они могут заплатить столько, сколько вы попросите.
— Вы совершенно правы. Деньги здесь ничего не решают, ибо вне зависимости от того, сколько мне предложат, я откажусь. Я также, о чем вы, несомненно, помните, полностью заплатил вперед за долгосрочную аренду Пандоры, одобренную властями Внешней системы. Срок этой аренде еще девяносто шесть лет.
— Я прекрасно об этом знаю. Это не имеет никакого значения. — Магрит уставилась на бесстрастное лицо Совы. Никто из тех, кого она знала, не был так умен и упрям — а в некотором смысле, еще и так наивен. — Позвольте, я по-другому к этому подойду. Когда я стала вашей начальницей, мне потребовалось определенное время, чтобы понять, насколько вы ценны и талантливы. Зато после этого я защищала вас от всего дерьма, которым вас пытались облить. А его было очень много.
— Это мне хорошо известно. Я весьма высоко ценил и по-прежнему ценю вашу защиту.
— Тогда вы должны понимать, что я не стала бы беспокоиться и звонить вам, если бы тут все было так просто. Скажем, если бы я просто могла сказать тем, кто со мной связался, что у вас есть аренда Пандоры. Они выяснили это задолго до того, как со мной связаться.
— Тогда они также должны знать, что это законная аренда.
— Сова, они не в той лиге играют. Не там, где слово «законный» еще имеет какое-то особое значение. Мне позвонили из «Лигон-Индустрии». Они входят в пятерку крупнейших корпораций Солнечной системы.
— Не совсем так. На данный момент они занимают девятую позицию в списке.
— Не занимайтесь казуистикой. Давайте просто скажем, что они очень крупны. Вы ведь знаете, как говорят — нет такой вещи, как нерушимый контракт. Если учитывать вашу специфику, то с таким влиянием, как у них, нет такой вещи, как гарантированная аренда. Вы физическое лицо. А «Лигон-Индустрия» — четверть миллиона работников, сотня лоббистов и тысяча адвокатов.
Сова даже не шевельнулся, но Магрит по опыту знала, что он понял и оценил каждое сказанное ему слово. Наконец он лаконично спросил:
— Почему Пандора?
— Я задала представителям Лигонов такой же вопрос. На самом деле, если отбросить всю чепуху, это не так трудно понять. Лигоны этого не признают, но они потеряли кучу денег на первоначальном контракте с «Звездным семенем» из-за гравитации Юпитера, которая оказалась слишком велика для фон Нейманнов. Они приняли предложение о контракте для второй фазы, но гелий-три для «Звездного семени-2» они намерены добывать на Сатурне. Таким образом, им требуется база для операций. Несложно представить себе ход их мысли. Все девять главных спутников Сатурна уже играют свою роль в развитии Внешней системы. Не во власти Лигонов что-то с этим поделать. К тому же, все эти спутники неудобно далеки от Сатурна. Им нужна база снаружи колец, но не очень далеко.
И тогда они спросили себя — а как насчет меньших спутников? Есть пять привлекательных вариантов: Атлас, Прометей, Пандора, Эпиметей и Янус. Два последних уже заняты «Рудниками-ХЗ», денег и влияния у которых не меньше, чем у Лигонов. «ХЗ» также располагает арендой Прометея и всего соорбитального. Таким образом, остаются Атлас и Пандора. Но Атлас служит в качестве метеорологической станции для проводимого государством наблюдения за Сатурном, и для того, чтобы что-то с этим поделать, потребуются годы бюрократической волокиты. Итак, остается Пандора. Все, что Лигонам требуется, это как следует надавить на беззащитное и маленькое — я, понятное дело, фигурально выражаюсь — физическое лицо.
Сова пожал плечами.
— Предположим, я буду стоять на своем. Что они смогут поделать?
— Давайте начнем с легальных вариантов. Они могут попытаться убедить власти Внешней системы в том, что доступ на Пандору существенно важен для «Звездного семени-2», а также что «Звездное семя-2» имеет более высокий приоритет, нежели императив человеческой экспансии.
— Могут ли они преуспеть?
— Могут. Уже столетиями существует легальный прецедент для подобных вещей. Он называется «право государства на принудительное отчуждение частной собственности». Посредством этого самого отчуждения земным властям было позволено производить насильственную покупку собственности, которой случалось оказаться на пути запланированной трассы или на месте будущего аэропорта. Но мы еще только начали. Лигоны могут использовать конкретные нападки на вашу личность и компетентность. Они могут выдвинуть тот аргумент, что ни один человек в здравом рассудке не станет жить в полном одиночестве на Пандоре, избегая всех человеческих контактов.
— Подобные личные нападки на меня предпринимались много лет тому назад. Вы можете припомнить группу психологов, которая взялась оценивать мое душевное здоровье и была фундаментальным образом осажена.
— Это вовсе не значит, что подобный вариант нельзя испробовать снова. Кроме того, в тот раз никто не собирался передавать это дело судье, которому можно дать взятку.
— Это невыносимо. — Сова сел прямее и раздул грудь, отчего ткань его слишком маленькой рубашки натянулась как воздушный шарик. — Стало быть, вы хотите сказать, что подобная тактика может иметь успех?
— Подобная или несколько иная. — Магрит хорошо знала своего давнего знакомца. Никакие угрозы никогда на Сову не действовали. Зато всегда действовала логика. — Я сказала, что начну с тех легальных методов, которые они могут использовать. Но люди Лигонов имеют репутацию крутых игроков. Они чертовски быстро теряют терпение, если вы не соглашаетесь с ними сотрудничать. Дьявол с ними, с гарантированными арендами, вот еще один жизненный факт: не существует такой вещи, как невышибаемые мозги. Может статься, они решат, что им куда проще и дешевле вас убить. Из прошлого опыта вы знаете, что наемных убийц не так уж сложно найти. А вас найти еще легче, потому что, кроме Пандоры, вы больше нигде не бываете. Вы можете оказаться в безопасности, только если совсем в подполье уйдете.
Магрит наблюдала, как жирные щеки раздуваются. Наконец Сова кивнул.
— Позвольте мне резюмировать все, вами сказанное. Итак, «Лигон-Индустрия» хочет получить доступ к Пандоре, причем хочет так сильно, что эти люди сделают все, что сочтут необходимым. Чтобы они завладели моим домом, я должен на любых переговорах с ними согласиться покинуть Пандору. С другой стороны, если я откажусь с ними общаться, моя жизнь окажется под угрозой. Чтобы обзавестись хоть какой-то безопасностью, мне придется уйти в подполье. Поскольку и сотрудничество, и неповиновение подразумевают мой отъезд с Пандоры, первое определенно является для меня более предпочтительным выбором. Это, полагаю, и есть то умозаключение, к которому вы меня так аккуратно подводите.
— Возможно. А разве есть другие варианты?
— Нет. С другой стороны, до сих пор я практически не имел возможности их поискать. Что вы пообещали той персоне, которая от имени Лигонов с вами связалась?
— Персонам. Их было две. Я лишь пообещала снова с ними связаться. Сказала, что не могу за вас решать.
— Очень хорошо. Скажите им, что вы со мной поговорили, и что я уполномочил вас вести с ними переговоры от моего имени.
Магрит поверить не могла, что согласия удалось достичь так легко.
— Так вы хотите, чтобы я заключила наилучшую сделку, какую смогу, а вы потом просто под ней подпишитесь?
— Если вы предпочитаете так об этом думать. У меня есть только еще одно пожелание, а затем я должен буду перейти к важной работе, которая не терпит отлагательств. — Его темные глаза почти закрылись, так что Магрит ничего в них прочесть не смогла. — Я знаю, что у вас есть и темперамент, и талант для крутых переговоров. Пусть же эти станут совсем крутыми.
— Сова, неужели вы думаете, что только вы терпеть не можете людей, которые вами помыкают? Тогда приходите и посмотрите, какого цвета у меня кишки. Я ненавижу этих ублюдков, а ведь я их даже не знаю. Поверьте, я устрою им крутые переговоры. А если вы сможете найти что-то, способное обеспечить мне поддержку, долго не ждите. Я присвою вашему звонку высший приоритет.
Ранние служебные характеристики Свами Савачарьи буквально кишели такими терминами, как «грязный», «прожорливый», «высокомерный», «неряшливый», «упрямый» и «ленивый». Подобные оценки Сова считал в высшей степени несправедливыми и оскорбительными. Он никоим образом не был ленив.
И теперь, как только Магрит исчезла из дисплея, он прошел к кухонной кладовке и вернулся оттуда с полными блюдами мятных леденцов, апельсиновых желейных конфеток, марципанов и рахат-лукума. Ему определенно предстояло долгое занятие.
Сова установил параметры, дал санкцию на неограниченные расходы и инициировал поиск по всему Неводу.
Прежде чем человек сможет дать отпор, ему требуется обзавестись оружием. Задолго до того, как Магрит завершит любые переговоры, Сова намеревался узнать о заправилах «Лигон-Индустрии» больше, чем о любых других людях в Солнечной системе. Крупная организация, подобно любой другой крупной структуре, всегда имела свое слабое место. Именно это место Сова собирался у «Лигон-Индустрии» найти.
А что он предпримет тогда? Сова этого не знал. Он действовал, руководствуясь древней мудростью: «Фундаментальной ошибкой является теоретизировать до получения данных». Однако он определенно намеревался что-нибудь предпринять.

10.

Р-П-И. Регистрация, Подтверждение, Интерпретация. Таковы были три столпа, на которых покоился проект СЕТИ. Без одной из этих трех процедур любая попытка была обречена на провал. Если не удается зарегистрировать, ты с самого начала ничего не получаешь. Если не удается подтвердить вроде бы обнаруженное, ты опять-таки ничего получаешь.
Однако, самым досадным опытом становился успех регистрации и подтверждения, за которым следовало долгосрочное фиаско при попытке интерпретации. Ты знал, что у тебя есть сигнал, знал, что он искусственного происхождения, знал, что он приходит издалека, из-за пределов Солнечной системы. Но что он, черт побери, означал? Если ты не мог ответить на этот вопрос, тебе следовало приготовиться к массе скептического отношения в твой адрес.
— Мы зарегистрировали сигнал со звезд.
— В самом деле? И что там говорится?
— Понятия не имеем.
— А. Ну-ну. Спасибо. Дайте нам знать, когда будете иметь.
Такова была интерпретация, нечто в далеком будущем. А Милли, в первом приливе наивного энтузиазма, посчитала, что это великое будущее может быть не таким далеким, раз с регистрацией все было закончено. Только теперь она осознавала всю степень этой ошибки.
Джек Бестон пригласил на собрание пятерых человек. Одной из этих пятерых была загадочная Зеттер, которая по своему обыкновению предпочитала молчание разговору. Остальных Милли уже встречала на станции Л-4, но ей никогда их не представляли. По сути, в своей поглощенности собственной работой она их едва замечала. Теперь же она их определенно заметила. Также Милли пожалела о том, что перед самым собранием не сходила в туалет. То ли от нервозности, то ли от предвкушения, но она испытывала в этом смысле растущий дискомфорт.
— Итак, Солсбери. — Джек обратился к худому мужчине с черными обвисшими усами и темными, подернутыми влагой глазами. — Есть это дело в аналоговой?
Таким вежливым Милли Людоеда еще не видела. Он казался холодным, почти расслабленным — пока ты не обращала внимание на засунутую в карман левую руку и постоянное позвякивание не то монеток, не то ключей.
Солсбери кивнул.
— Если есть в цифровой, есть и в аналоговой.
Это был осторожный, консервативный ответ. Такие ответы Милли еще только училась оценивать по достоинству. Первоначальные сигналы из космоса, либо радиоволны, либо нейтринные импульсы, приходили в аналоговой форме. До компьютерного анализа и выведения на дисплей они проходили аналогово-цифровое преобразование. Все традиционные проблемы А-Ц преобразования возникали в этом процессе. Можно было получить эффект «подрезывания» импульсов ввиду использования недостаточного числа цифровых фрагментов или эффект «вымышленного имени», сдвиг частоты, вызванный неверной скоростью апробирования. Можно было потерять информацию или создать ложную «информацию» там, где таковая отсутствовала. Тим Солсбери не говорил о том, что там был сигнал или что там не было сигнала — это в сферу его компетенции не входило. Он просто говорил о том, что наличие или отсутствие сигнала не было следствием преобразования А-Ц.
— Действительно. — Джек не перешел к своему обычному допросу третьей степени, а вместо этого повернулся к женщине справа от Милли. — Танкард?
Милли решила, что даже здесь определенный ранг имел свои привилегии. Ханна Краусс, обычная наставница Милли, была заметна по своему отсутствию. Здесь находились самые старшие и доверенные работники Джека Бестона, и по их виду можно было понять, что они не позволят кому бы то ни было обливать их дерьмом. Что же касалось Пат Танкард, то, даже если она когда-то была уязвимой младшей сотрудницей, Милли сильно сомневалась в том, что ее хоть как-то беспокоили нежеланные сексуальные подходцы Людоеда. Темные волосы Танкард были коротко подстрижены, на безымянных пальцах обеих рук она носила золотые кольца, а на ее мускулистом левом бицепсе красовалась голографическая татуировка. С одного угла эта татуировка читалась как «Эллен», а с другого там можно было увидеть стройную длинноволосую блондинку.
— Если в этих данных и есть артефакты, то они не связаны с результатами того, что проделала Милли Ву. — Пат Танкард ободрительно ей улыбнулась. Теперь Милли поняла, что не раз слышала этот медовый баритон в душевых, где он мурлыкал старомодные романтические баллады. Танкард продолжила: — Я расположила все операторы в предпочтительном для меня порядке, который в целом не соответствует порядку, использованному вчера. Если там был сигнал, там по-прежнему есть сигнал. Короче говоря, что было, то и есть.
Порядок, в котором проводились операции, мог генерировать иллюзию значимого сигнала. Даже нечто столь элементарное, как переход от декартовых к полярным координатам в двухмерном блоке, мог формировать «значимые» образы, которые пропадали, когда ты производила этот переход в другой точке обработки.
Это был еще один шаг к регистрации. Милли следовало испытать прилив уверенности. Однако вместо этого она испытывала растущее напряжение, а нажим на ее мочевой пузырь сделался решительно дискомфортным. Вдобавок ее мутило — примерно так, как бывает в первые несколько минут при нулевом «жэ», когда желудок приподнимается, чтобы давить на диафрагму. Сколько же ей еще придется здесь высидеть, прежде чем Джек Бестон объявит свое окончательное решение?
Милли решила, что прежде чем она сможет уйти, она досидится до того, что ее вырвет или что лопнет ее мочевой пузырь. Для последней перспективы имелся не слишком многообещающий прецедент. Тихо Браге, последний из великих астрономов «дотелескопной эпохи», а также эксцентричный надсмотрщик еще покруче Джека Бестона, по правилам этикета не смог встать и уйти с придворного пиршества раньше, чем это сделает герцог. В результате он пострадал от разрыва мочевого пузыря и через несколько дней скончался.
— Крускаль?
Голос Джека снова ворвался в тяжкие раздумья Милли. Женщина напротив нее кивнула.
— Если сигнал проистекает от некого процесса естественного происхождения, то это неизвестный науке процесс. — Женщина была пухлой и коренастой, с оливковой кожей и акцентом, который предполагал, что на юпитерианскую станцию Л-4 она прибыла откуда-то из Внутренней системы — скорее всего, с Земли, а также, надо полагать, из обсерватории, по-прежнему базирующейся в Кордильерах.
— Более того, — продолжила Ирма Крускаль, — любой естественный процесс, генерирующий подобный сигнал, должен быть во многих смыслах самым что ни на есть неестественным. Энтропия поднимается и падает в полном соответствии с тем, что можно было бы ожидать, если бы высокоэнтропийное повторяющееся сообщение разделяли длинные низкоэнтропийные указатели начала и конца. Разумеется, это ничего не говорит нам в отношении подтверждения и интерпретации.
Все проявляли схожую осторожность, удерживаясь от проявлений излишнего оптимизма. Милли твердила себе, что именно так и следует поступать — не слишком возбуждаться, не слишком надеяться. Тем не менее, она чувствовала, как дрожат ее коленки. И она поплотней прижимала их друг к другу.
Бестон повернулся ко второму мужчине в рабочей группе. Хрупкий и крошечный, Арнольд Рудольф выглядел старше самого Господа Бога. Истинного его возраста, похоже, не знал никто, даже всеведущая Ханна, но ходили слухи, будто он присутствовал еще на закрытии великой радиотарелки в Аресибо и был одной из главных движущих сил при разработке первых интерферометрических блоков космического проекта СЕТИ.
Рудольф любезно кивнул Джеку Бестону, но начинать явно не торопился. После довольно долгого ожидания, которое сдвинуло Милли на самый краешек сиденья, он все же произнес:
— История СЕТИ началась задолго до колонизации человеком космоса и даже задолго до запуска первого искусственного спутника Земли. Разумеется, эта история, будучи наполнена ложными положительными реалиями, побуждает нас к предельной осторожности. — На Милли Рудольф при этом даже не взглянул, что она приняла за дурной знак.
— Человеческий разум, — продолжал он, — имеет невероятную способность регистрировать образы или обнаруживать их там, где их и в помине нет. Тысячи лет тому назад наши далекие предки дали названия созвездиям, потому что увидели в звездах образы. Более двухсот лет тому назад Скиапарелли показалось, будто он увидел на поверхности Марса линейные черты, выемки, которые Персиваль Ловелл в свою очередь интерпретировал как «каналы» и счел свидетельством существования на Марсе разумной жизни. Семьдесят лет тому назад трюк Хобарта более чем на год ввел всех сотрудников проекта СЕТИ в заблуждение.
Тут Арнольд Рудольф сделал паузу. Милли хотелось орать на него и топать ногами. Однако никто ни сказал не слова и даже не шевельнулся, а посему ей пришлось стиснуть зубы.
— Тем не менее. — Рудольф сделал еще одну паузу и оглядел небольшое помещение, которое представляло собой прихожую перед апартаментами Джека Бестона. На сей раз его взгляд охватил и Милли. — Тем не менее, я не считаю, что данная аномалия является результатом ложного распознавания образа. Там что-то есть. Было бы преждевременно рассуждать о том, что это такое или даже переживет ли оно необходимый процесс подтверждения. Но там что-то есть. Эта аномалия реальна. Глупо с моей стороны было бы пытаться сдержать свое волнение при мысли о возможном значении данного открытия.
Недостаток этого самого волнения был так очевиден, что Милли пришлось несколько раз подумать, прежде чем она осмыслила, что именно только что сказал Рудольф.
Аномалия реальна! Это сигнал! Главные помощники Джека Бестона были убеждены в том, что это подлинное открытие.
И сам Джек Бестон, на вид такой же спокойный, как Арнольд Рудольф, кивал.
— Полагаю, что касается регистрации, то дальше нам идти попросту некуда. Поэтому я предлагаю перейти к подтверждению. Но сначала мне следует сообщить вам кое о чем еще. Сегодня утром я подготовил сообщение. На основе услышанного я предполагаю зашифровать его и по плотному лучу послать в Ганимедский государственный архив, чтобы оно там хранилось, пока мы не дадим добро на его обнародование. В данном сообщении объявляется об обнаружении сигнала, который считается исходящим из-за пределов Солнечной системы, а также имеющим скорее искусственное, нежели естественное происхождение. Таким образом устанавливается первоочередность нашей заявки. Такое же сообщение будет послано по плотному лучу на станцию «Цербер» в юпитерианской точке Л-5. А теперь давайте перейдем к предварительной стадии подтверждения. — Он повернулся к Зеттер. — Ваш анализ?
— Направление от источника первоначального сигнала известно в пределах пяти угловых минут. — Зеттер говорила абсолютно монотонным голосом, совсем как зомби. «Интересно, она по природе такая или выучилась?» — задумалась Милли. Зеттер тем временем продолжала:
— Я изучила все возможные источники сигнала человеческого происхождения, в прошлом и настоящем, чтобы проверить, не лежит ли какой-либо из них в пределах конуса, образуемого углом в пять угловых минут. Потенциальный сигнал действовал самое большее три месяца. Я сделала допуск для нашего собственного движения в пределах данного периода, регулируя эффекты параллакса приемника. Мое заключение таково, что никакой известный корабль, пилотируемый или беспилотный, не может служить источником потенциального сигнала. Однако. — Наконец-то хоть одно сказанное ею слово несло в себе какое-то напряжение. — Это не вычеркивает все возможности. Мы могли принимать сигнал от осадка.
Пока остальные кивали, Милли силилась припомнить инструкции из руководства. Не был ли «осадок» тем же самым, что и «остаток», неким артефактом, оставшимся от Великой войны?
— В качестве одного из вариантов, — продолжила Зеттер, — рассмотрим ослепленную ракету типа «искатель», которая летит на максимальном газу, пока горючее не кончается, после чего ложится в дрейф. За треть столетия такой «искатель» мог бы улететь на половину светового года от Солнца. Никакая проверка, произведенная посредством приемников станции, сама по себе не сможет отличить такой источник от аналогичного, действующего на действительно межзвездных расстояниях.
— Именно об этом я и подумал. Нам требуется подтверждение того, что данный сигнал приходит из-за пределов Солнечной системы. Поэтому я отправляю весточку Ублюдку. Все хорошо, всем спасибо, собрание закончено. — Джек развернулся лицом к Милли. — А вы готовьтесь к путешествию. Мы с вами сегодня же отправляемся в юпитерианскую точку Л-5, на станцию «Цербер». Скажем... часика через два. — И он направился к двери в свои личные апартаменты, но уже у самой двери небрежно добавил через плечо: — Между прочим, сигнал значится в наших документах как аномалия Ву-Бестона.
Милли потребовалось какое-то время, чтобы эта информация до нее дошла. Итак, ее не только назвали, но и назвали первой. В случае любого крупного научного открытия считалось традицией, чтобы имя научного руководителя или название научной группы было упомянуто перед чьим-либо еще. Самой знаменитой оказией в этом плане являлось открытие пульсаров, не вылезавшее у Милли из головы во время ее более ранней работы по поиску сигналов СЕТИ. Именно Джоселин Белл, недавняя выпускница университета, подметила значимые странности в распечатке, что привело к обнаружению вращающихся нейтронных звезд; однако, Нобелевскую премию за это открытие получили Мартин Райл и Энтони Хьюиш, старшие члены научно-исследовательской группы.
Называя аномалию таким образом, Джек Бестон гарантировал, что в данном случае подобной несправедливости не произойдет.
— Спасибо, — выдохнула Милли. Все ее напряжение, вся нервозность и тошнота последнего часа магическим образом испарились. С желудком и мочевым пузырем был полный порядок.
— Спасибо, — повторила она. Каких-то других слов найти почему-то не удалось. Но Джек уже исчез, и дверь за ним закрылась.
Все остальные глазели на Милли. Наконец Пат Танкард заговорила.
— Два твоих спасибо для Людоеда — это нечто. Но прежде всего спасибо тебе. Прими мои поздравления. Ты сделала стоящим все, чем я последние десять лет занималась. — Она согнула руку, и блондинка на ее бицепсе ухмыльнулась. — И еще удачи. Ты поймешь, почему я тебе ее желаю, когда с Филипом Ублюдком познакомишься.
Еще час, и они отправятся в путь. Джек Бестон дал Милли два часа на подготовку, но она понятия не имела, куда ушел первый. В счастливом обалдении она бродила по станции «Аргус», пока Ханна Краусс ее не изловила.
— Мои, поздравления, Милли. Аномалия Ву-Бестона. Как тебе, а? — Чуточку зависти в голосе Ханна подавить не сумела, но там была только самая чуточка. — Ты уже готова отправляться? На вид ты определенно готова.
— Я даже об этом не думала. А что мне взять?
— Только личные вещи. Быть может, взять кинжал, чтобы держать Джека Бестона на дистанции во время полета? Успокойся, моя милая, это всего лишь шутка. Но не трудись брать с собой какие-либо данные о сигнале, потому что все необходимое мы на станцию «Цербер» по плотному лучу уже выслали.
Возможно, Ханна шутила насчет того, чтобы держать Джека Бестона на расстоянии; однако Милли, когда она с одним лишь дорожным чемоданчиком прибыла на «Ведьму Агнези», было как-то не до шуток. Она поставила себе целью добраться туда раньше Джека, чтобы хорошенько там осмотреться перед их отбытием со станции «Аргус». Этот корабль представлял собой нечто вроде личной космической яхты Джека Бестона, и Милли надеялась, что он ей что-то об этом человеке расскажет.
Первое впечатление от корабля мало что поведало ей о Джеке, зато оно захватило ее как несомненное свидетельство бестоновского богатства. Мотор был такого типа, какого Милли никогда раньше не видела, и он позволял плавно менять ускорение, когда и как тебе того захочется. Она не должна была почувствовать ни рывков, ни толчков, ни тошнотворных поворотов коммерческого судна. Навигационная система была полностью автоматизирована. Джеку Бестону даже не требовалось прикладывать к ней руки во время полета к станции «Цербер» (и это заставило Милли с тревогой задуматься о том, куда еще он может свои руки приложить). Что же касалось интерьера, то вся отделка, которую она видела, бродя от каюты к каюте, оказалась за пределами ее воображения. Картины подозрительно напоминали подлинники, а поручни для передвижения в условиях невесомости сплошь были из редкой древесины, импортированной с Земли.
Личные каюты Джека Бестона, на которые Милли бросила быстрый и неуполномоченный взор, включали в себя гостиную, кухню, где имелось самое современное оборудование, какое только Милли могла вообразить, и большую спальню. Интересно, кому там предполагалось спать? Сам Джек был насколько тощ, что попросту потерялся бы в этой пуховой безбрежности.
Возможно, внезапное получение крупного богатства со всяким бы это проделало — в особенности если способы, которыми этот всякий мог тратить деньги, были бы чрезвычайно ограниченны.
История в том виде, в каком Ханна поведала ее Милли, могла показаться грустной, чудесной или нелепой — в зависимости от точки зрения.
Филип и Джек Бестоны выросли на Ганимеде в условиях достаточно скромных. Они не были ни настолько бедны, чтобы страдать от жизненных невзгод, ни настолько богаты, чтобы стать частью «золотой молодежи», представителям которой казалось, что Ганимед и вся Солнечная система существуют исключительно для их игр. Однако Филип и Джек знали, что происходят из семьи, которая некогда была при деньгах. С тех пор, впрочем, прошло уже больше столетия. Теперь они были просто умными, амбициозными и энергичными.
До шестнадцатого дня рождения Филипа этого было вполне достаточно. Через три недели после того дня, когда они были в школе, им позвонили. Братьев попросили прийти, когда им будет удобно, в контору Бранксома и Рейда, но никому об этом не говорить. Ввиду последнего настояния дело становилось еще более интересным. Ни Филип, ни Джек никогда не слышали ни о Бранксоме, ни о Рейде, однако звонивший заверил их, что эти двое в течение многих поколений были юридическими советниками семьи Бестонов.
Первоначальные Бранксомы и Рейды давным-давно умерли, объяснила братьям Марта Сафо Рейд, сухонькая старушка лет под восемьдесят. Она усадила Филипа и Джека в своем убогом кабинетике на вызывающе старомодные кресла с подголовниками. Затем, вручив им зеленый чай в древних фарфоровых чашках, приступила к делу.
— Хочу рассказать вам довольно странную историю. Наверное, вы уже слышали о Марке Туллии Бестоне?
Ища поддержки, Джек повернулся к старшему брату. Филип неуверенно спросил:
— Это типа... ну, наш двоюродный прапрадедушка?
Марта Рейд кивнула.
— Добавьте еще одно пра, и все будет верно. Марк Туллий Бестон выдрессировал первое поколение китовых работников и составил себе гигантское состояние на земных океанских фермах. Однако ни в какие долговременные любовные связи он не вступал, и умер sine prole.
Заметив обмен недоуменными взглядами, она пояснила:
— Это означает, что он умер бездетным. Не желая передавать свое состояние сестрам, братьям, племянникам или племянницам, что было бы в такой ситуации самым обычным решением, Марк Туллий пошел по совершенно иной тропе. Он учредил трест, начальный капитал которого образовывало все его состояние. Далее, после его смерти капиталами теста следовало управлять, разумно их инвестируя, однако во всех иных отношениях эти капиталы должны были оставаться нетронутыми в течение периода в три четверти столетия. Затем наследники могли их получить. Следует, правда, заметить, что Марк Туллий Бестон был человеком, которого многие считали весьма эксцентричным.
Марта Рейд не стала отвлекаться на Филипа и Джека, по взглядам которых друг на друга не сложно было предположить, что они считают Марка Туллия Бестона законченным психом.
— Завещание Бестона установило, — продолжила она, — что наследование должно стать ограниченным. Иначе говоря, наследство могло отойти только тем членам семьи, которые удовлетворяли определенным критериям, а кроме того, его можно было тратить только определенными способами. Эти способы были достаточно четко очерчены. Унаследованное богатство нельзя было тратить на удовольствия и развлечения. Его следовало прикладывать исключительно к таким предприятиям, которые смогли бы существенно изменить будущее рода человеческого и благотворно на этот самый род повлиять.
Должным образом Марк Туллий Бестон скончался. Первый результат его смерти был, пожалуй, полностью предсказуем. Его завещание было опротестовано всеми его живыми родственниками, ибо все они оказались лишены наследства в пользу отдаленного будущего. Завещание пережило три судебных процесса, и трест был учрежден. Об остальной части этой истории вы, я думаю, уже начинаете догадываться.
Джек опять взглянул на Филипа, ища поддержки. Тот спросил:
— Э-э... типа, всю эту ерундовину в Великую войну раздолбали?
— На самом деле нет, хотя это весьма разумное предположение. Трест сохранился, и его доходы, в хорошие времена или в плохие, росли вплоть до настоящего дня. И задолго до Великой войны менеджерам треста пришло в голову вложить существенную часть капиталов в развитие Внешней системы. Теперь, однако, мы должны перейти к дню сегодняшнему. Прошло семьдесят пять лет со дня смерти Марка Туллия Бестона. Выражаясь еще определеннее, сегодня как раз годовщина его кончины. Правила линии наследования были достаточно сложными, но четко определенными. Вы, Филип Бестон и Джек Бестон, являетесь единственными наследниками Марка Туллия Бестона. В полном соответствии с его завещанием вы наследуете равные доли его движимого и недвижимого имущества.
— Типа, нам деньги причитаются? — Изложение наконец достигло той точки, в которой братья сумели что-то для себя уяснить.
— В конечном итоге, но не в ближайшие годы. Старший брат — то есть, вы, Филип — должен достичь возраста двадцати трех лет. Более того, капиталы могут быть использованы каждым из вас только в первоначально описанной манере; а именно, для таких предприятий, которые существенно и благотворно повлияют на будущее человечества.
— А наши предки об этом знают?
— Ваши родители пока еще ничего об этом не знают. Марк Туллий Бестон предвидел ситуацию, в которой индивиды станут искать способы использования кредита в счет будущего унаследования, и постарался ее избежать.
— А должны будут наши родители об этом узнать? — спросил Джек.
— Полагаю, это неизбежно. Но я не вижу здесь особой проблемы.
— Это потому, — сказал Джек, — что вы нашей мачехи не знаете.
А Филип горестно вздохнул:
— Эх, блин. Никаких денег мы не получим. Мы получим кучу проблем.
— Как я об этом слышала, — продолжала Ханна, — родители Филипа и Джека предприняли собственную попытку подкопаться под условия завещания, всеми силами стараясь заграбастать деньги своих детишек. Но успеха имели не больше, чем те, кто семьдесят пять лет назад пытался то же самое провернуть. Единственным результатом всех этих усилий стало то, что Филип и Джек решили больше никогда не разговаривать со своей мачехой.
А затем Филип и Джек сделались достаточно взрослыми, чтобы унаследовать капиталы Марка Туллия Бестона. У них перед носом оказался такой куш, какого они никогда не мечтали получить, но они понятия не имели, как прибрать его к рукам. Они предлагали всякую всячину, основываясь на собственных интересах, но управители треста все это отвергали. К примеру, Марта Рейд очень низко оценила значение для будущего человечества строительства стокилометрового катка на Каллисто, предложенного Филипом, или проведения ежегодных гонок на звездолетах по всей Солнечной системе, предложенного Джеком.
Проблема состояла в том, чтобы пользоваться капиталами треста, но при этом делать то, что тебе нравится, и именно Джек первым ее решил. Его всегда завораживала мысль о том, что где-то там в космосе могут быть разумные инопланетяне. Если бы таковых найти, не было бы предела тому, что человечество смогло бы от них усвоить. Так почему бы не взять старые идеи насчет регистрации сигналов и не сделать все как следует? Пусть это будет большая, удобная станция, с самым лучшим оборудованием и самыми лучшими людьми. И пусть она будет находиться где-нибудь подальше от Ганимеда — там, где бабушка Рейд не сможет слишком внимательно приглядывать за тем, как ты денежки проматываешь.
Идея была просто колоссальная, и Марте Рейд она очень понравилась. Она тут же согласилась немедленно ее одобрить. Джек сел за работу по планированию станции Л-5 «Аргус». И он очень неплохо продвигался, пока ему не потребовалось получить разрешение на постройку.
Именно тогда он обнаружил, что уже существует предложение относительно сооружения станции СЕТИ в юпитерианской точке Л-5. Филип, ничего своему брату не говоря, решил, что проделает то же самое — и проделает это первым. Джек просто взбесился, когда понял, что почти ничего не может с этим поделать — только выиграть гонку. Они всегда соперничали — а теперь это стало супер-соперничество. Джек сделал заявку на Л-4, другую стабильную точку либрации. Он решил проводить обзор всего неба, тогда как Филип собирался сосредоточиться на избранных мишенях в виде звезд, а в остальном они использовали одно и то же оборудование и одни и те же методы анализа.
И тут произошла одна вещь, которой никто из братьев не ожидал. Только-только приступив к настоящей работе, Филип и Джек вдруг обнаружили, что проект СЕТИ безумно их завораживает. Чем дольше они работали, тем больше это переходило в навязчивую страсть. Все эти двенадцать лет они шли ноздря в ноздрю. Никто не отставал и не вырывался вперед — вплоть до сегодняшнего дня и открытия аномалии Ву-Бестона. Можешь себе представить, как Филип такое послание от Людоеда приветствовал.
Так что, Милли, когда ты доберешься до станции «Цербер», тебе лучше быть ко всему готовой. Очень велики шансы на то, что Ублюдок устроит тебе какой-то специальный прием. Не хотелось бы мне гадать, какой именно.

11.
НА БОРТУ ЛВС «АХИЛЛЕС»

— Добро пожаловать на борт ЛВС «Ахиллес». — Светловолосый мужчина в белой форме с сомнением взглянул на Янину, затем на два ее чемодана. — Это весь ваш багаж?
— Боюсь, да. А что, что-то не так?
— Да нет. Но кое-кто из остальных... — Он махнул рукой в сторону огромной груды багажа. — Большинство людей старается весь свой дом с собой захватить, включая кошку. Моя задача в том, чтобы их от этого отговорить.
— У меня никогда не было своего дома, поэтому мне легче. — Янина изучила серебристый значок на груди своего собеседника, на котором имелась загадочная надпись С.П., МАРР П. Они уже находились на геостационарной орбите Земли, и ощущение легкости в голове у Яны объяснялось самой что ни на есть микроскопической гравитацией. Иначе она никогда не позволила бы себе спросить у полного незнакомца: — А вы здесь только за этим — чтобы с багажом разбираться? Что значит ваш значок?
Мужчину такой интерес скорее обрадовал, чем раздосадовал, и он впервые внимательно на Янину посмотрел.
— Нет, я здесь не только за этим. Меня зовут Пол Марр, и я старший помощник на «Ахиллесе». Это что-то вроде запасного капитана — на тот случай, если мы вдруг настоящего лишимся.
— Так вы старпом?
— Если вам удобнее сокращенный вариант, то да. — Янина и Себастьян были последними на посадке, так что никакого давления на них не оказывалось. Пол Марр взглянул на Себастьяна, завороженно глазеющего из иллюминатора на висящий далеко внизу туманный земной шар, и добавил: — Надо же, старпом. Вы говорите так, как будто сами на море бывали.
— А я там была. Десять с лишним лет.
— В самом деле? На вид вы гораздо моложе.
— Нисколько не моложе. А если и моложе, то за это надо свежий воздух и строгий режим благодарить. Но я была не на настоящем судне. Я в Южной Атлантике на платформе «Глобальных Минералов» работала.
— У меня даже этого не было. Должно быть, чудесно там на Земле: морские бризы, приливы, штормы.
— Не только. Не забудьте еще пиратов, грог, порку, сокровища, килевание и повешение на нок рее. — Странное ощущение какой-то свободы у Яны не проходило. Это было все равно как проснуться в шесть лет, когда весь день и весь мир тебя ждут. Возможно, не вполне справедливо было выплескивать свой восторг на Пола Марра, но он, как будто, не жаловался. Напротив — он смеялся, причем заодно с Яной, а не над ней.
— Вот устроитесь на Ганимеде, — сказал старпом, — а потом мы сможем еще одно путешествие на «Ахиллесе» предпринять. Мы спустимся на Землю, одни, только вы и я, и вы мне там все покажете.
А это еще что — ухаживание? Через две минуты после знакомства? Очень было похоже. И тут, к собственному изумлению, Янина поняла, что была бы вовсе не против. Пол Марр становился частью всей этой загадки, пока Яна стряхивала с себя мрачные оковы Земли и устремлялась в неизведанное.
Однако в данный момент Марр смотрел на Себастьяна, который вдруг отшатнулся от иллюминатора.
— Прошу прощения. — Старпом по-прежнему не сводил глаз с Себастьяна, хотя разговаривал с Яной. — Вот этот джентльмен. Я решил, что вы брат и сестра. Но в манифесте указаны разные фамилии.
— Мы вместе, но мы не родственники. — Увидев, что Пол Марр нахмурился, Яна добавила: — Мы выросли вместе и не разлучались с малолетнего возраста.
— Хорошо, — сказал старпом. Насколько поняла Яна, эта реплика могла означать все, что угодно. Затем он обратился к Себастьяну: — Любопытно было с вами встретиться, мистер Берч. Ведь вы — именно та причина, почему «Ахиллес» сделает заход к Марсу вместо того, чтобы сразу взять курс в систему Юпитера.
Себастьян ничего не сказал. Тогда Яне пришлось спросить:
— Почему? Что на Марсе может иметь отношение к Себастьяну?
— Не что. А кто. Мы заберем оттуда доктора Вальнию Блум, которая подбирала там сотрудников для своего научно-исследовательского центра. По пути к Юпитеру она хочет еще раз с вами обоими поговорить и дать мистеру Берчу еще один набор тестов.
— Зачем?
— Откуда мне знать? Но это даст вам шанс получше с Солнечной системой познакомиться. Разумеется, спуститься на поверхность Марса вы не сможете. Это будет всего лишь встреча на орбите.
— Хорошо. — Себастьян впервые откликнулся на слова Пола Марра. — Я увижу облачные системы.
— Безусловно. Вас интересуют марсианские облака?
— Не особенно. — И Себастьян снова отвернулся к иллюминатору. Пол Марр вопросительно посмотрел на Яну. Выражение его лица ясно говорило: «Он нормальный или как?» Яне не хотелось сильно об этом задумываться. Однако, хотя она любила Себастьяна больше всех во вселенной, даже она не могла отрицать, что он странный.
— Идем. — Яна взяла Себастьяна под руку. Похоже, он снова зациклился на Земле. — У тебя еще будет время все это рассмотреть. А теперь мы должны идти в каюты и обустраиваться. — Она подобрала чемоданы, вручила один Себастьяну и направилась к центральному входу во внутренности корабля.
У самой дверцы странное ощущение в затылке убедило Яну в том, что за ней наблюдают. Она обернулась. Пол Марр не двинулся с места. Он улыбнулся и кивнул ей, а затем сказал:
— Надеюсь, вам понравится «Ахиллес». Мы им гордимся. А еще я надеюсь, что в полете мы с вами увидимся.
Марр говорил будто бы вполне искренне, но следующие четверо суток Яна вовсе его не видела. Причем не из-за недостатка попыток с ее стороны. «Ахиллес» представлял собой судно немалых размеров, солидное яйцо сорока метров в длину и тридцати поперек его округлой средней секции. Моторы, которые теперь толкали корабль к Марсу, давали постоянную треть «жэ» и размещались на корме, вместе с другим оборудованием и отсеком управления. Все это находилось за перегородкой, на которой крупными красными буквами значилось: ПАССАЖИРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Яна решила, что Пол Марр, скорее всего, скрывается там, поскольку в остальных частях корабля его определенно не было. Пока Себастьян упорно глазел на звездный пейзаж за иллюминатором — «скучный», сказал он через полчаса, после чего плюхнулся на койку и тупо уставился в потолок каюты, — Яна обследовала все судно.
Там оказался семьдесят один пассажир — и все они в качестве конечного места назначения имели систему Юпитера. Яна и Себастьян были единственными, кому после вводных занятий на Ганимеде предстояло отправиться дальше. Она переговорила с немалым числом своих собратьев, но с большинством из них нашла мало общего. На Земле эти люди занимались в основном конторской работой, и они ожидали найти такую же конторскую работу где-нибудь на Ганимеде или, быть может, на Каллисто. Жизнь Яны в открытых морях Земли ничего для них не значила, хотя с одним бывшим моряком она все-таки кое-какими морскими рассказами обменялась. Поскольку она понятия не имела о том, чем будет заниматься в системе Сатурна, эта тема как предмет для обсуждения автоматически отпадала.
Капитан ЛВС «Ахиллес» каждый день присоединялся к пассажирам в официальной корабельной столовой, и разные группы по очереди принимали его за своим столом. Когда настала очередь Яны, а также Себастьяна и еще троих пассажиров, она какое-то время поддерживала вежливую беседу, а затем — бесхитростно, как ей хотелось надеяться — спросила:
— Ваш старший помощник был очень добр и очень нам помог, когда мы садились на борт. Но с тех пор я его не видела.
Капитан Эрик Кондо внимательно на Яну посмотрел. У нее было чувство, что он читает ее опознавательный значок.
— Уверен, мисс Яннекс, вы его увидите, — сказал он. — Как только мы достигнем Марса. А до тех пор старший помощник будет очень занят, готовя всеядцев для инспекции, которая там состоится.
— Всеядцев? — Мужчина, сидящий рядом с капитаном Кондо, был таким высоким и узкотелым, будто он всю жизнь прожил при нулевом «жэ». — А это что? Что-то вроде домашних питомцев?
Капитан — невысокий, серьезный и очень величавый — в ужасе посмотрел на своего соседа.
— Домашних питомцев, сэр? О нет, сэр, только не в космосе. Я знаю, что в прежние времена земные моряки возили с собой коз, морских свинок и черепах, чтобы иметь под рукой свежее мясо, но нам это запрещено. Согласно приказам по всем линиям Внешней системы — никаких домашних питомцев. Мистер Марр и старший механик тщательно проверяли всеядцев Диабелли — наши главные моторы, те, что сейчас так замечательно толкают нас вперед. Если вы немного посидите молча, вы их услышите и ощутите.
Яна уже их почувствовала. В первые же две ночи она обратила внимание на странную вибрацию.
— Но если вы и впрямь их ощущаете, это значит, что они работают не с максимальной эффективностью. Идеально эффективный мотор не производит совсем никакого шума, абсолютно не вибрирует. Именно над этим сейчас работает команда. Прежде чем мы доберемся до Марса, вся эта работа должна быть закончена. И тогда у вас за обедом будет старший помощник, а не моя скучная компания.
Капитан Кондо сказал это с улыбкой, как будто не верил, что кто-то и в самом деле может счесть его компанию скучной. Но Яне показалось, что когда он говорил о старпоме, он смотрел именно на нее.
Шел седьмой день полета ЛВС «Ахиллес». Корабль уже приближался к орбите Марса, когда в дверь маленькой и тесной каюты Янины в самом носу судна кто-то постучал.
Одетая только в шорты и лифчик, Яна свернулась в клубок, но поскольку кроме Себастьяна она никого не ожидала, то крикнула:
— Открыто. Входите.
Вошел Пол Марр. На лице у него сияла улыбка, которая тут же пропала, когда по виду Яны он понял, что она ждала кого-то еще.
— Извините. Мне следовало представиться.
— Ничего. — Яна натянула на голые ноги одеяло. — Я сама виновата. Я подумала, что это Себастьян, а мы друг с другом не особенно церемонимся. Так бывает, если вы еще в детстве с кем-то в одном душе мылись.
Она заметила что-то странное в его внешности. Несмотря на его свежевыглаженную форму, руки старпома были черны от сажи, а под ногтями виднелись темные ободки, словно их так сразу отчистить не получилось.
— Я бы предложила вам сесть, но здесь даже кошке негде пристроиться.
— Никаких домашних питомцев на корабле держать не дозволено.
Приказ по всем линиям Внешней системы. — Пол Марр даже не улыбнулся, когда это сказал, но Яна почувствовала уверенность, что ему рассказали про ее недавний обед с капитаном Кондо. Эта уверенность подтвердилась, когда он добавил: — Мы всего пару часов назад закончили работу с всеядцами Диабелли. Они сейчас как никогда чистые, красивые и эффективные. И я подумал, не захотите ли вы пройти со мной на корму и взглянуть на них, прежде чем мы выключим подачу энергии и пристроимся на марсианской орбите.
— В такой одежде?
— В любой одежде, какая вам больше нравится. — Старпом поколебался, затем добавил: — На мой взгляд, вы и так чертовски хорошо выглядите. Но я подожду за дверью.
Таким образом, перед Яной возникла небольшая проблема. Ей хотелось быть в лучшем виде, но захватила с собой всего лишь одно стильное платье. Она держала его в резерве, поджидая того вечера, когда Пол Марр наконец появится за обедом. А поскольку Яна не хотела растратить его на прогулку по моторному отделению корабля, оно так или иначе казалось неподходящим. Насколько она знала, моторы, если они хоть немного походили на те силовые движки, что на платформе «Глобальных Минералов» имелись, могли запачкать тебя, даже если ты просто на них смотрела.
Изучив свой самый что ни на есть минимальный гардероб, Яна остановилась на темно-зеленой блузке без рукавов, шортах и туфлях-лодочках на низком каблуке. Во время их первой встречи она подметила, что Пол Марр не выше нее. Яне это было безразлично, и она надеялась, что ему тоже. Можно было предположить, что в нынешние времена рост женщины никого уже беспокоить не станет, но она доподлинно знала, что некоторых мужчин он все же смущал — как и возрастные различия. Яна подозревала, что Пол по меньше мере лет на пять младше ее.
В самый последний момент она все-таки решила сменить туфли-лодочки на открытые сандалии на высоком каблуке. Если у старпома имелись какие-либо старомодные пунктики на предмет роста или возраста, она вполне могла прямо сейчас это выяснить.
Когда Яна вышла из каюты, Пол Марр подпирал стену коридора. Бегло осмотрев ее с ног до головы — на пять сантиметров выше него, — он радостно улыбнулся.
— Вообще-то, — сказал он, — вы и в том наряде были хороши. Но я должен признать, что теперь вы еще лучше выглядите. Честно говоря, вы теперь просто великолепны.
И он тоже. Яна задумалась о том, во что она втягивается. Странное чувство восторга по-прежнему ее не оставляло. Покинуть Землю значило войти в зону пространства и времени, где было возможно все.
Пол не взял ее под руку — этого Яна, впрочем, и не ожидала. Он вел себя как член команды, вежливый и официальный с пассажиркой. Однако Пол бок о бок двигался с ней по спиральному коридору, что вился к корме. Поскольку, приближаясь к марсианской орбите, корабль терял скорость, весь путь до кормы шел «под гору».
У задней переборки они помедлили. Яна указала на красный указатель: ПАССАЖИРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.
Пол пожал плечами.
— Вы же не хотите, чтобы туда мог пройти кто угодно, раз там отсек управления кораблем. К этому указателю следовало бы добавить: «Если только их не сопровождает офицер корабля». Я, то есть. — Он открыл дверцу и поманил Яну за собой.
Поскольку в этой зоне находились также каюты членов команды, которые проводили на борту больше времени, чем любой пассажир, Яна ожидала, что помещения здесь будут более просторными и лучше обставленными, чем ее тесная каютка. Однако на деле вышло нечто противоположное. Вместо ярко-голубых и светло-желтых тонов, к которым она уже успела привыкнуть, стены кормовых помещений были выкрашены в тусклый хаки и отвратительный ярко-зеленый цвет. Проходы оказались еще уже той спирали, что их сюда привела, и скорее напоминали крысиные норы, нежели нормальные коридоры для человеческих существ.
— Этому есть пара причин, — сказал Пол в ответ на вопрос Яны. — Во-первых, команда легко переносит любое ускорение от нуля до двух «жэ» — а таким оно, между прочим, бывает лишь в экстренных случаях. Мы привыкли пробираться вдоль стен, и более широкие коридоры нам бы этот процесс не облегчили. Кроме того, вы видите самую худшую часть, путь на корму к моторам. Каюта капитана, которая расположена слева отсюда, большая и очень даже роскошная. Моя каюта, конечно, с ней не сравнится, но она достаточно комфортабельная. Быть может, когда-нибудь вы захотите ее осмотреть.
Это прозвучало как еще один намек, причем не особенно скрытный. Яна взглянула на Пола Марра, однако его взгляд был устремлен вперед.
— Но только не сегодня, — добавил он. — У нас не так много времени.
Не так много времени для чего? Выражение лица старпома оставалось серьезным, и это было хорошо. Яне меньше всего хотелось бы увидеть усмешку или лукавое подмигивание.
Наконец они добрались до люка, ведущего в моторное отделение.
— Ничего там не трогайте, пока я не скажу вам, что это можно потрогать, — предупредил ее Пол, после чего скользнул на тесную спиральную лестницу из металлических ступенек.
Яна стала спускаться следом, довольная тем, что выбрала шорты, но одновременно задумываясь, не помешают ли ей высокие каблуки сандалий. Она не знала, что она ожидает найти внизу — быть может, пылающие ракеты или шар ядерного огня, — но реальность оказалась не особенно впечатляющей. В моторном отделении не было ни одного человека, а также любого рода мебели. Они с Полом Марром стояли на небольшой гладкой платформе менее двух метров в поперечнике, установленной в самом центре помещения. По обе стороны, находясь в пределах досягаемости и образуя правильный шестиугольник, располагались шесть пузатых цилиндров синего цвета.
— Вот мы и пришли, — сказал Пол. — Это знаменитые всеядцы Диабелли, термоядерные моторы, которые коренным образом преобразили путешествие по Солнечной системе.
— Вот эти штуковины? — спросила Яна.
— Да, вот эти штуковины. — Пол похлопал ладонью по одному из синих цилиндров. — Извините, если они на вас особого впечатления не произвели.
— Возможно, если они б работали, они бы его произвели. — И Яна тут же осознала свою ошибку. Поскольку корабль сбрасывал скорость, моторы должны были работать.
Вместо ответа Пол взял ее за руку. Ладонь его оказалась гладкой и мягкой, совсем не напоминая ладонь человека, всю прошедшую неделю проработавшего с моторами. Затем он приложил руку Яны к одному из синих цилиндров.
— Чувствуете что-нибудь?
Яна чувствовала. Цилиндр передавал ее ладони нежную пульсацию, такую незначительную, что она скорее напоминала щекотку слабого электрического разряда.
— Мы славно поработали с их регулировкой, — похвастался Пол. — Эффективность девяносто девять целых и девяносто восемь сотых процента. Сто процентов — величина недостижимая, даже в теории.
— А что происходит внутри? Если они зовутся всеядцами, им предполагается что-то есть.
— Пожалуй, это не лучшее для них название. — Пол снова похлопал по пузатому цилиндру, а затем оставил свою ладонь лежать рядом с рукой Яны. — Если бы вы оказались внутри — что, слава Богу, вам не грозит, — вы бы обнаружили, что прямо здесь, в этой секции, происходит термоядерная реакция. В данный момент мы преобразуем водород в гелий, чтобы обеспечить энергией привод. Мы можем проделывать это при столь низкой внутренней температуре, как десять миллионов градусов. Но даже если у нас кончится водород, мы можем преобразовывать гелий в углерод или во что угодно аж до самого железа. Всеядцы потому так и называются, что они способны преобразовывать множество различных элементов. Однако большинство термоядерных реакций, прежде чем они начнут производить полезную энергию, нуждаются по меньшей мере в сотне миллионов градусов. Мы стараемся этого избегать, потому что более высокие температуры оказывают вредное воздействие на моторы.
Яна покрепче прижала ладонь к цилиндру. Тот оставался абсолютно прохладен, хотя в считанных сантиметрах от ее пальцев находилась ревущая термоядерная печь. Пол мог небрежно упоминать о десяти миллионах градусов как о «столь низкой внутренней температуре», но Яне и этого выше головы хватало.
Старпом внимательно наблюдал.
— Страшно?
— Нет, ни капельки. Скорее возбуждает. — Это также и возбуждало. Сознание того, что такой страшный объем скрытой энергии, подвластный человеческому контролю, вибрирует прямо под ее пальцами, определенно пьянило Яну, вызывая приятное волнение.
— Я надеялся, что вам понравится. — Пол опять похлопал ладонью по синему цилиндру. — По моему убеждению, это что-то вроде теста для людей. Визит в моторное отделение обычно вызывает одну из двух характерных реакций. Некоторые люди страшно пугаются, оказываясь так близко к столь колоссальной энергии. Похоже, они не понимают, что если моторы и впрямь рванут, в противоположном конце корабля им будет ничуть не безопасней, чем здесь. Других людей возбуждают признаки той огромной власти, какую человечество обрело над природой. То, что мы проделываем внутри всеядцев, раньше происходило в самом сердце звезд. На мой взгляд, это замечательно и восхитительно. — Он отвернулся от цилиндра. — Дайте мне знать, если захотите снова сюда прийти. А сейчас нам лучше вернуться назад к носу. Встреча на орбите Марса состоится уже через час-другой. И доктор Блум наверняка пожелает сразу же с вами увидеться.
— По-моему, ей хочется увидеть Себастьяна, а не меня.
— Даже если так, вам обоим придется немало с ней пообщаться. Но я надеюсь, что вам понравился этот визит.
— Очень.
Это была сущая правда. Тем не менее, в голове у Яны остался один вопрос: почему из всех пассажиров Пол Марр выбрал для отдельной экскурсии именно ее? Пожалуй, возникал также и еще один вопрос: выбрал ли Марр только ее — или она оказалась всего лишь одной из целого списка в добрую дюжину?
Яна предпочла этих вопросов не задавать. Что-то подсказывало ей, что в надлежащее время она все выяснит. И если ответ окажется таким, что Пол Марр интересуется одной лишь Яной, тогда у нее по-прежнему останется один вопрос, который она должна будет задать самой себе.

12.

В аппаратной было холодно, однако Алекс потел. Через час им с Кейт — что на практике, пожалуй, означало его одного — придется дать самый важный отчет в его жизни. Этот отчет также должен был стать самым трудным. Алекс настаивал на том, что компьютерные возможности и информационные ресурсы Невода представляют собой все, что ему требуется, чтобы сделать его модель практическим предсказательным инструментом. А Кейт в ответ заявляла, что это чушь собачья, потому что модель производит форменную бессмыслицу. Алекс не очень ей верил. Он был убежден лишь в том, что понятия не имеет, что могло пойти не так.
«Спокойно, — сказал себе Алекс. — Главное — сохранять спокойствие».
Прежде всего, следовало прогнать модель для тех десятилетий, что предшествовали Великой войне. Как и раньше, она предсказала начало войны с точностью до года и до месяца. В послевоенное время прогон никаких предсказаний не выдал, но так и должно было быть. Столь травматичное событие представляло собой такую сингулярность временной линии, за которой всякие предсказания становились невозможны.
Так как же быть с теми прогонами, которые проделала Кейт, пока он, по ее словам, «малышку Люси долбил»? Алекс абсолютно не был уверен, что там была именно Люси, но обсуждать эту неуверенность с Кейт ему вряд ли стоило.
Модель автоматически сохраняла все параметры каждого прогона. Алекс затребовал Невод, чтобы параллельно выполнить все те прогоны, которые Кейт прошлой ночью проделала последовательно. Могли уйти целые месяцы на то, чтобы отследить все переменные, так что на данный момент Алекс решил даже не пытаться. Он остановился на крупных агрегатах. На данный момент критическим значением являлось общее население Солнечной системы. Поэтому Алекс потребовал, чтобы эта величина, усредненная по всем прогоном, которые они с Кейт выполнили, выводилась на дисплей как функция времени.
И вот у него на экране стало возникать общее количество людей во всей Солнечной системе для каждого года на полстолетия вперед.
Начальное значение, для 2097 года, представляло собой сегодняшнюю реальную цифру в 5,2 миллиарда. Это число округлялось до двух значимых цифр, но Алекс снова и снова убеждался в том, что его результаты нечувствительны к небольшим ошибкам во вводах или к незначительным переменам начальных условий. Значение для 2098 года, 5,3 миллиарда, пришло на пять секунд позже ожидаемого. Объем вычислений, который требовала модель Алекса, был колоссальным, но даже он не мог хоть в малой мере напрячь способности Невода. Однако Алекс не запросил высший приоритет системы. Такой запрос относился лишь к чрезвычайным случаям, а также к зачастую бессмысленным (по скромному мнению Алекса) компьютерным требованиям других государственных программ.
2099: округленным средним значением по всем прогонам остались 5,3 миллиарда. Алекс выборочно проверил точное значение, которое показало увеличение. 2100: разумеется, число опять-таки слегка повысилось — до 5,4 миллиарда. Тут Алекс вдруг осознал, что у него за плечом стоит Кейт, наблюдая не столько за дисплеем, сколько за ним самим. Годы равномерно двигались дальше, показатель населения неуклонно полз вверх.
Возможно, все шло как полагается. Возможно, это Кейт здесь напортачила. Модели Алекса в корне отличались от всех более ранних предсказательных моделей. Он по-прежнему силился объяснить эти различия таким образом, чтобы выбранный Кейт тестовый объект, дебил Маканелли, смог все это понять, однако все мыслимые модели имели несколько общих черт. В частности, они имели эндогенные переменные, вычисляемые внутри модели и используемые для вычисления будущих значений этих же самых переменных; и они также имели экзогенные переменные — величины, которые должны были загружаться в модель из какого-то внешнего источника.
Любой модели требовались и те, и другие.
2105: 5,6 миллиарда; 2106: 5,7 миллиарда; 2107: 5,7 миллиарда...
С экзогенными переменными особых сложностей не возникало. Ты просто загружал их текущие значения, после чего модель прогонялась вместе с ними для вычисления их будущих значений. Большим вопросом всегда оставалось то, где брать значения экзогенных переменных. В модели, предназначенной для предсказания развития Солнечной системы на столетие или больше, единственное, что ты мог знать с уверенностью, это что впереди тебя наверняка ждут сюрпризы.
2110: 5,9 миллиарда; 2111: 6,0 миллиарда; 2112: 6,1 миллиарда...
Рост населения Солнечной системы, усредненный по всем прогонам модели, ускорялся.
Сюрприз по определению представлял собой нечто такое, чего никто не мог предсказать. А поскольку сюрпризы были неизбежны, все прогоны модели Алекса обречены были оставаться неверными. Открытие дешевого путешествия со сверхсветовой скоростью, достижение подлинного бессмертия в противоположность нынешним процедурам обеспечения долголетия, прибытие в Солнечную систему разумных инопланетян — каждое из этих событий могло случиться в любой год будущего. Модель Алекса могла допустить любое из них и по-прежнему выдавать предсказания. Однако ни один из прогонов, выполненных Кейт, ничего подобного не допускал.
2117: 6,5 миллиарда; 2118: 6,6 миллиарда; 2119: 6,7 миллиарда...
Чему Алекс за многие годы работы научился, так это тому, что варианты будущего, в которые не вводилось никаких неожиданных экзогенных переменных, склонны были оказываться самыми консервативными. Они демонстрировали более медленный рост и лучшую стабильность.
Но как насчет войны, всеобщего побоища, подобного Великой войне, которая тридцать лет тому назад буквально разорвала Солнечную систему на куски? Подобное событие производило мощные эффекты, но не представляло собой экзогенную переменную, вводимую извне. Оно напрямую вырастало из равномерного ряда перемен в человеческой активности. Война являлась предсказанием модели — по сути дела, главным предсказанием, которое двигало вперед всю работу Алекса. Если твоей модели удавалось предсказать приближение войны, у тебя появлялся шанс исследовать вариации экзогенных переменных и найти такое их сочетание, при котором предсказание о войне исчезало.
2124: 7,6 миллиарда; 2125: 7,8 миллиарда; 2126: 8,0 миллиарда...
Но как быть, если без будущих сюрпризов или еще одной войны человечество за отрезок длиной в столетие сокращалось и в конечном итоге вымирало? Что тогда оставалось делать разработчику модели? Если Кейт не ошиблась, и все прогоны модели именно такой вариант и демонстрировали, Алексу перед встречей с Солом Глаубом лучше было подготовить какой-то ответ. Кейт полагала, что Глауб может привести с собой еще пару человек, членов ревизионной комиссии проекта.
2134: 9,2 миллиарда; 2135: 9,5 миллиарда; 2136: 9,9 миллиарда...
Они дошли до того года прогона модели, на котором Алексу прошлым вечером пришлось остановиться и уйти. Это было то самое место, в котором он с великим трудом отвлекся от дисплеев и направился к своей матушке, чтобы встретиться с Сайрусом Мобилиусом и Люси-Марией. Именно здесь Кейт взяла у него бразды правления. Теперь Алекс должен был уделять дополнительное внимание другим переменным, в то же самое время отслеживая рост населения.
2137: 10,0 миллиарда. Прогон шел гладко, если не считать того, что темпы роста населения внезапно снизились. Теперь Алекс распознал еще одну сложность. Модель была настроена так, чтобы, где это было необходимо, принимать вводы из других источников. До того, как Невод вошел в работу, все эти другие источники были ограниченны и строго определены. Теперь же, совершенно внезапно, целый сонм новых источников информации мог питать модель. Эти источники включали в себя и другие предсказательные модели, выводам которых Алекс не доверял.
— Как ты ограничивала вводы экзогенных переменных? — Этот вопрос, адресованный Кейт, он рявкнул, не отрывая глаз от дисплея.
— Я их просто отрезала. — Кейт стояла достаточно близко и могла видеть все, что видел Алекс. Ее дыхание на его щеке было таким же теплым, каким холодным казался ее голос. — Ты ушел, не сказав мне ни слова о том, как их подбирать или какие значения использовать. Так что я не брала никаких, кроме тех, которые ты сам включил.
Алекс кивнул. Новые экзогенные переменные могли стать источником возможной нестабильности. Не допуская новых экзогенных переменных, Кейт делала консервативный выбор. Все макроскопические параметры выглядели в целом неплохо. Алекс не видел ни малейших следов предвестников войны, которые выскакивали повсюду, когда он прогонял имитации активности Солнечной системы для сорока лет в прошлом.
Но тем не менее что-то странное определенно происходило. Модель уже находилась в сорока пяти годах в будущем, и хотя неуклонный рост населения продолжался, тенденции двух других переменных сменились на обратные. Показатель активности Внешней системы снизился вместе с отменой трех проектов развития спутников Нептуна. Что казалось столь же тревожным, за последние семь лет не было запущено ни одного нового зонда за пределы Солнечной системы в любом из предсказанных моделью вариантов будущего.
— Ну что, видишь? — В голосе Кейт уже не было злости. Теперь там осталось лишь напряжение.
— Вижу.
— Знаешь, откуда это берется?
— Понятия не имею.
— Тогда что мы собираемся Солу Глаубу и ревизионной комиссии рассказать?
Хороший вопрос — но в данный момент он Алекса не волновал. У него в голове было слишком много других забот. Целых шестьдесят пять лет не было ни единого намека на близящуюся войну; однако объемы грузоперевозок и внутрисистемной пассажирской транспортировки заметно снизились. То же самое касалось и активности по освоению новых миров, обследования облака Оорта, сооружения новых научно-исследовательских станций в открытом космосе, а также того, что Алекс считал «инверсией освоения новых миров» — генетической модификации земных животных и растений для соответствия их географии и физиографии иных планет и их спутников.
И теперь, в году 2140, кривая роста населения вышла на плато, и Алекс решил, что соответствующий изгиб дает первый намек на тенденцию к спуску. Но почему — когда Солнечная система развивалась мирно и стабильно?
— Нехватка минералов? — Алекс набрал нужную последовательность, чтобы получить цифры по падению населения. — Быть может, снижение рождаемости?
— Ты думаешь..? — Кейт нависла совсем близко, почти садясь в его кресло.
Но прежде чем она успела закончить вопрос, у Алекса уже появился ответ. Объемы доступных минералов и микроэлементов, необходимых для человеческого существования, увеличивались. Показатели рождаемости были превосходными, система здравоохранения работала лучше, чем когда-либо, средняя продолжительность жизни росла — и тем не менее, цифры для общей численности населения по-прежнему падали. По мере того, как модель двигалась вперед, отсчитывая еще пять лет, плавное снижение превратилось в резкий спад.
— Что происходит, Алекс? Чем это вызвано?
— Не знаю. — Он хотел сказать — это невозможно, этого просто не может быть. Должна была получаться либо равномерная человеческая экспансия, либо война. Люди элементарно не могли вымирать без всякой на то причины. Этого еще никогда не происходило ни в одной из виденных Алексом моделей — ни в его собственной, ни в чьей-либо еще.
2152: 7,1 миллиарда; 2153: 6,4 миллиарда; 2154: 5,7 миллиарда; 2155: 5,0 миллиарда; 2156: 4,3 миллиарда...
Предсказанная общая численность населения не просто уменьшалась — она резко падала. Алекс продолжал наблюдать, но мысленно он уже экстраполировал кривую. Они теряли семьсот миллионов человек в год. Если только кривая не выровняется, менее чем через шесть лет спроектированное население Солнечной системы упадет до нуля.
Несчастье, крупное вселенское бедствие, после которого не осталось выживших? Это было единственное, о чем Алекс мог подумать. Подобная катастрофа определенно могла произойти в качестве одного из тех сюрпризов, которые любое реальное будущее могло в себе содержать. Однако, с точки зрения модели, это бедствие должно было быть введено как новая экзогенная переменная. Но ни он, ни Кейт никакого подобного события не вводили.
— Алекс... — выдохнула Кейт.
Больше ей ничего говорить не пришлось. На дисплее уже значился год 2160. Общая численность населения составляла 1,5 миллиарда. Прямо у них на глазах год продвинулся до 2161, и показатель для населения упал ниже миллиарда. 2162, 2163, 2164... Падение замедлилось, кривая выровнялась, и численность населения зафиксировалась где-то в районе ста миллионов. А затем — 2165, 2166, 2167 — этот показатель начал свое последнее неуклонное падение.
К 2170 году все было кончено. В этот год и во все последующие общая численность населения Солнечной системы зафиксировалась на четком нуле.
Они молча глазели на дисплей. Наконец Кейт сказала:
— Что ж, это всего-навсего модель.
Обычно это бывали воинственные слова. По мнению Алекса, при том условии, что ты давал модели разумные вводы и обладал достаточными компьютерными возможностями, результаты, которые ты получал в ответ, представляли собой возможное будущее. И даже более, чем возможное — правдоподобное. Хотя, разумеется, не единственное мыслимое будущее, из-за тех неожиданных факторов, которые ни одна модель не могла учесть. Будущее, однако, всегда представляло собой нечто больше, нежели набор случайных предсказаний.
Теперь же сотня различных прогонов с сотней различных наборов начальных условий подводила к одному и тому же прискорбному выводу: к году 2170 в Солнечной системе не останется решительно никаких людей. Алекс с большой неохотой доверял таким результатам, но все же не видел никаких оснований их отвергать.
Итак, население замерло на нуле; а за два года до этого на нуле оказались все грузоперевозки, всякое развитие и наружная экспансия. Алекс по-прежнему глядел на совершенно недвусмысленные результаты, когда Кейт еще больше усугубила его и без того немалый дискомфорт.
— Идем, — сказала она. — У нас больше нет времени. Через два часа мы должны будем перед Солом Глаубом отчитаться. Надеюсь, у тебя найдутся какие-то разумные слова. Потому что я чертовски уверена, что лично у меня их нет.
Кейт уже предупредила его о том, что предстоящее отчетное собрание станет очень тяжелым. Однако в первые же тридцать секунд этого собрания Алекс решил, что оно вполне может превзойти худшие ее опасения.
Собрание началось, как только Кейт ввела Алекса в небольшой конференц-зал, обставленный по бокам панелями дисплеев и обвешанный старомодными картинами. На последних изображались исключительно какие-то непонятные личности с суровыми физиономиями — предположительно, члены предыдущих ревизионных комиссий.
За столом сидели четыре человека, хотя Кейт пообещала максимум троих, и физиономии у них были ничуть не менее суровы, чем у тех их коллег, что висели на стене. С Солом Глаубом Алекс уже встречался. Этот невысокий широкоплечий мужчина с бритым черепом отличался особенно мрачным выражением лица и непрерывно злобным настроением. Старые и опытные сотрудники Отдела планирования неизменно ставили себе целью избегать встреч с Солом по утрам. Считалось, что еда немного смягчает его праведный гнев. К несчастью, это собрание началось за час до ленча и должно было продолжаться до полного удовлетворения членов комиссии.
Алекс также был знаком, по крайней мере шапочно, с двумя другими. Это были непосредственный начальник Глауба Томас де Билес и глава Директората методики и логистики Оле Педерсен. Упомянутый Директорат находился на том же организационном уровне, что и ведомство Сола Глауба. Неудивительно было их здесь обнаружить, хотя присутствие Оле Педерсена могло стать проблемой. Кейт уже предупреждала Алекса, что Оле Педерсен — человек коварный и амбициозный, что он всегда продвигает плоды работы собственной группы и бывает предельно критичен к чьим-либо еще. Томас де Билес особых поводов для тревоги не представлял. Он был старше остальных, ожидал скорого выхода на пенсию и с большой неохотой говорил или делал что-то, что могло вызвать хоть малейшие неприятности.
Последняя же персона за столом просто шокировала. Это была брюнетка средних лет, чья белая юбка и цветастая блузка нарушали все правила по поводу служебной униформы. Правила существовали только для сотрудников низшего ранга. Присмотревшись, Алекс узнал в ней Магрит Кнудсен, начальницу Томаса де Билеса. Она представляла собой влиятельную персону, уже будучи членом правительства Юпитерианских миров и находясь невдалеке от того, чтобы стать первым лицом в Совете развития внешних планет.
Интересно, зачем она появилась здесь, на рутинном отчетном собрании?
Как объяснила всю процедуру Кейт, Алекс или, возможно, Алекс и Кейт должны были отчитаться перед Глаубом и парой его помощников. Те затем отчитались бы перед де Билесом, а де Билес в свою очередь подготовил бы резюме для вышестоящего руководства. Очевидно, сегодня нормальные процедуры были неприменимы. От Алекса ожидался отчет сразу перед всей служебной лестницей, сверху донизу. И Магрит Кнудсен, похоже, с особым интересом его изучала.
Поднятые брови Кейт сказали: «Не вини меня. Я тоже не знала, что она здесь будет». Впрочем, времени для дискуссии не оставалось, поскольку едва только Кейт и Алекс вошли в конференц-зал, как Сол Глауб рявкнул:
— Итак, давайте начнем. И покороче. У всех здесь есть масса других занятий.
Кейт взглянула на Алекса и кивнула. Тем самым ему предлагалось принять мгновенное решение. Либо он констатировал, что их ранние результаты представляют собой продукт саморазвивающейся модели, а стало быть, их не следует принимать всерьез, либо он говорил то, во что он на самом деле верил — а именно, что его модель права, что она значительно превосходит все, что существовало раньше, и что она предсказывает страшную угрозу во всех правдоподобных вариантах человеческого будущего.
Разумно было бы проявить скромность по отношению к модели, отбросить этот набор результатов и пообещать, что к следующему отчетному собранию будет представлен лучший. Но тут возникало две проблемы. Во-первых, имея в виду обещания, которые Алекс уже давал по поводу функционирования модели после введения в действие Невода, следующего отчетного собрания просто могло не быть. Весь проект вполне мог быть выброшен в мусорную корзину. А во-вторых, лжец из Алекса был очень паршивый. Не мог он так просто тут стоять и делать заявления, в которые сам не верил. А во что он действительно верил, так это в свою модель.
Избегая глаз Кейт, Алекс описал сделанные за последние двое суток прогоны и продемонстрировал их результаты. Поначалу четверка людей по ту сторону стола сидела и слушала, иногда одобрительно кивая. Затем Алекс подошел к критическим годам и показал, как тенденции выравниваются и идут вниз. Аудитория явно забеспокоилась.
Модель достигла 2154 года, и население упало ниже 6 миллиардов. Сол Глауб вмешался первым. Он буквально взорвался:
— Да вы хоть сами-то знаете, что вы нам тут показываете? У вас вся чертова Солнечная система в катастрофическом упадке. Но я за прошлый месяц видел шесть других проекций, и ни одна из них ничего, кроме расширения, не дает.
Алекс перевел дух.
— Все остальные модели никуда не годятся.
Педерсен, чья группа выработала три предсказания из упомянутых шести, набычился:
— Если вы тут собрались моих людей обвинять...
— Бросьте эту чушь, Лигон, — пробурчал Сол Глауб. — Если только у вас нет дьявольски хорошей причины...
Вмешалась и Кейт:
— Мне кажется он имеет в виду то, что...
— Почему? — Магрит Кнудсен говорила не громче других, но одно ее слово разом оборвало всех на середине фразы. Затем она продолжила: — Недостаточно просто заявить, что ваша модель права, а все остальные ошибаются. Вы должны объяснить, почему ваша модель лучше.
Когда Алекс ничего не сказал, Магрит Кнудсен добавила:
— Послушайте, Лигон — ведь вас именно так зовут, Алекс Лигон? — существует старая поговорка: человек, который понимает, что он делает, может дать такое объяснение своей работы, которое средний индивид сможет понять, пока он рюмочки за стойкой бара пропускает. И лично я считаю, что это правда. — Она взглянула на часы. — Мы здесь не в баре, а кроме того, мне довольно скоро потребуется быть в другом месте. Но я вполне могу считать себя средним индивидом. Даю вам полчаса. Расскажите мне о вашей работе. Объясните мне, почему я должна продолжить ее финансирование, а не сегодня же его прекратить.
Итак, она знала его имя, хотя никто в конференц-зале пока что его не употреблял. Откуда?
Алекс отложил этот вопрос на потом. Кнудсен поставила его под удар. У него не было времени тонко подстраивать и полировать упрощенное объяснение до такой степени, чтобы Маканелли, сотрудник Педерсена, его понял. Алекс должен был двигаться дальше с тем, что он имел, и надеяться на то, что Магрит Кнудсен окажется на три-четыре ступеньки выше по обезьяньей лестнице, чем Лоринг Маканелли.
Он начал с прямого вопроса.
— Вы когда-нибудь курс физики проходили?
На лице Кнудсен выразилось недоумение, но затем она кивнула.
— Двадцать лет тому назад. Только не предполагайте, что я еще что-то помню.
— Уверен, вы помните все, что нам потребуется. — В принципе Алекс объяснялся перед всей группой; на практике же он обращался только к Магрит Кнудсен. — К примеру, сотни лет ученые, которые работали с неким газом, описывали его посредством некоторых основных свойств. Независимо от того, какой это был газ, они измеряли его давление, температуру и объем. Позднее они поднаторели в своих описаниях и добавили туда такие вещи, как энтропия и энтальпия, которыми нам теперь совсем не обязательно озадачиваться. Ученые использовали эти основные свойства, чтобы сказать, как некий объем газа будет вести себя при других условиях. А ветвь науки, которая была развита, чтобы этим заниматься, они назвали термодинамикой.
Тут Алекс обвел взглядом всех своих слушателей. Магрит Кнудсен кивнула — осторожно и, похоже, несколько озадаченно. Судя по выражению лица Сола Глауба, он уже готов был взорваться — но ему, как и остальным, приходилось блюсти субординацию. Алекс прикинул, что у него есть еще минут пять.
Он продолжил:
— Важной вещью в термодинамике является то, что вам ничего не требуется знать о газе на более фундаментальном уровне. Вы получаете надежные результаты, понятия не имея о том, что газ на самом деле состоит из отдельных молекул. Термодинамические переменные, с которые вы имеете дело, в действительности представляют собой средние величины для большого числа индивидуальных частиц, но ваши результаты будут точны, даже если вы никогда не слышали слова «молекула» или «атом».
Но затем люди узнали о молекулах, и перед ними возникла загадка. Каким образом вся совокупность общих свойств, с которой они обращались, возникает из взаимодействия огромного множества отдельных частиц? На решение этой загадки потребовалось долгое время, но в конечном итоге такие физики, как Максвелл, Больцман и Гиббс развили теорию, основанную на самих молекулах. Эта теория была названа статистической механикой, и она показывала, как поведение больших групп крошечных частиц соотносится с общими термодинамическими свойствами, к которым привыкли люди.
Аудитория становилась все беспокойнее. Сол Глауб щурился и сверкал глазами. Оле Педерсен пробормотал Томасу де Билесу что-то вроде: «Да что он за чертовщину несет?» Даже Кейт, которая знала, куда клонит Алекс, нервно кусала губы.
Магрит Кнудсен кивнула.
— Пока что мне все понятно. Но я надеюсь, что это куда-то ведет.
— Ведет. Предсказательные модели, используемые в других отделах, подобны термодинамическим теориям. Я имею в виду то, что они работают с общими переменными. Общая переменная может быть чем угодно по вашему выбору: экономическим продуктом индустриального сектора или конкретного местоположения; потребностями и объемами транспортировки; населением; предметами потребления и услугами. Теории связывают все эти вещи воедино и моделируют способ, посредством которого они эволюционируют во времени.
Однако такая вещь, как, скажем, потребности транспортировки представляет собой производную величину. Она растет в зависимости от действий и потребности пяти с лишним миллиардов людей. Можно сказать, что она подобна термодинамической переменной, которая возникает из совокупной активности громадного числа маленьких, отдельных частиц. В принципе, это верное сравнение, но лишь до определенной степени, поскольку все молекулы в газе совершенно идентичны. Тогда как все человеческие существа совершенно различны.
Моя предсказательная модель учитывает этот факт. Она выводит те самые общие переменные, которые другие модели принимают как данность. Если хотите, моя модель представляет собой статистическую механику для предсказательного моделирования. Она позволяет вам выводить все «термодинамические» общие переменные, используемые в других, устаревших моделях.
Тут Алекс заметил, как Оле Педерсен вскинул голову. Слово «устаревший» было для него как красная тряпка для быка, поскольку Алекс описывал то, как модели, находящиеся под крылом у Педерсена, работают сегодня. Естественно, глава Директората методики и логистики возмутился и уже вот-вот готов был вмешаться. Тогда Алекс поспешил дальше.
— На этом мы, однако, остановиться не можем. В моей модели есть еще одно необходимое нововведение. Если вы попытаетесь рассматривать всех людей такими же идентичными, как молекулы газа, вы получите мусор вместо результатов. Человеческий прогресс в немалой степени зависит от различий между людьми. Поэтому отдельные элементы в моей модели не являются простыми уравнениями или информационными единицами. Они сами по себе есть программы. Каждая такая программа представляет собой Факс определенного уровня, дубликат индивидуальной персоны. Моя модель позволяет использовать все Факсы от первого уровня до пятого.
До того, как Невод был введен в работу, мне пришлось срезать углы. Потребовалась бы целая вечность, чтобы выполнить прогоны для пяти миллионов отдельных Факсов — даже если бы я использовал самые низшие уровни. Поэтому я вынужден был работать с агрегатами. Я знаю, что это слишком упрощенная реальность, и результаты это доказывали. Они были нестабильны, и вся модель барахлила. Именно так оказывается нестабильной любая программа, если вы делаете слишком большой шаг вперед.
Но когда Невод был введен в работу, я наконец-то смог адекватным образом прогнать мою модель. Уже без всякой агрегации, и с представлением каждого индивида именно как индивида. И теперь я мог при желании использовать Факсы пятого уровня, обладающие сложной логикой принятия решений и способностью к взаимодействию, а не безмозглый первый уровень. Таким образом, я прогоняю реальную Солнечную систему, с реальными людьми. Однако при использовании всех компьютерных возможностей Невода моя виртуальная Солнечная система будет развиваться в шесть миллионов раз быстрее реальной. Год развития Солнечной системы занимает на компьютере всего пять секунд.
— Всего пять секунд? Вы говорите «всего пять секунд», но это слишком долгое время, чтобы производить чепуху. — Педерсен встал. — Извините, но с меня довольно. Все эти бессмысленные аналогии с термодинамикой и статистической механикой, а также вся эта бессмысленная болтовня о более совершенных подходах... А потом вы нам вот это показываете. — Взмахом руки он обвел окончательные результаты Алекса, все еще отраженные на дисплеях. — Население на нуле, люди вымерли, развитие Солнечной системы закончено. Есть здесь хоть один человек, который хоть на полсекунды в это поверит? Все остальные наши модели ничего даже приблизительно похожего не показывают. Не знаю, как остальные, но я уже и так потратил слишком много времени на эту... на эту чушь свинячью.
— Ну-ну, Оле. — Томас де Билес умиротворяюще махнул на Педерсена рукой. — Давай все-таки до крайностей не доходить. — Хотя я должен признать, что... — Тут он умолк, еще раз поглазел на окончательные результаты Алекса и покачал головой.
— Когда вы выполнили только что продемонстрированные нам прогоны? — Игнорируя оценки Оле Педерсена и Томаса де Билеса, Магрит Кнудсен обратилась напрямую к Алексу.
— Прошлой ночью. — Алексу страшно не хотелось смотреть на Кейт. Если бы он присутствовал, когда прогоны выполнялись впервые, у них хватило бы времени для более детальной оценки. — Сегодня утром мы их повторили.
— Тогда всем этим результатам не больше суток. Сбои в новых моделях являются скорее правилом, чем исключением. Я тоже с большим трудом могу поверить в то, что вы нам показали. И тем не менее. — Тут Магрит Кнудсен в упор посмотрела на Оле Педерсена. — Независимо от чьего-либо скепсиса, эти прогоны предполагают насколько капитальные проблемы в развитии Солнечной системы, что мы просто обязаны отнестись к ним со всей серьезностью. Именно на этом я и настаиваю — даже если есть только один шанс из тысячи, что они верны. — Она повернулась к Солу Глаубу. — Я хочу, чтобы эта работа продолжалась на приоритетной основе. Если вам потребуются дополнительные ресурсы, в плане людей или оборудования, не колеблясь их у меня спрашивайте. На этом данное собрание закончено.
И Магрит Кнудсен встала из-за стола.
— Если у вас, Оле, есть время, я бы хотела несколько минут провести с вами у меня в кабинете. Нам необходимо обсудить те модели, что находятся под вашим руководством. Вас, Томас, это также касается — если только в вашем календаре нет чего-то более срочного.
Тон Магрит недвусмысленно предполагал, что такой вариант она считает в высшей степени невероятным. Когда двое мужчин потянулись за нею следом, Сол Глауб повернулся к Алексу.
— После того, что сказала мадам Кнудсен, я уже не могу немедленно вас уволить, чего вы, несомненно, заслуживаете. Вообще-то я давно должен был понять, что не следует брать на работу человека, у которого денег куда больше, чем здравого смысла. Но не смейте больше появляться на подобном собрании неподготовленным и выдавать результаты, которые вы десять раз не проверили и со мной не согласовали. Если я что-то по-настоящему терпеть не могу, так это сюрпризы. А теперь убирайтесь отсюда к чертовой матери, вы оба, и работайте над вашей трижды проклятой моделью.
Тут раздражение на его лице внезапно сменилось плохо скрываемым ликованием.
— Но вы видели физиономию Педерсена, когда вы об «устаревших моделях» упомянули? Вид у него был такой, как будто он раскаленными кнопками гадил.

13.

— Итак, вы утверждаете, что модель Лонакер и Лигона — хлам. — Магрит находилась в своем кабинете вместе с Томасом де Билесом и Оле Педерсеном. Она стояла, и двум мужчинам тоже не предложила сесть. Таким образом Магрит указывала, что совещание будет недолгим.
— Вы можете быть правы, и даже вполне вероятно, что вы правы. — В принципе Магрит адресовалась к обоим своим собеседникам, но у тех не оставалось ни малейших сомнений, что она прежде всего разговаривает с Педерсеном. — С другой стороны, эта модель представляется радикально новой. Есть шанс, что она выдает предостережение, которое мы не вправе игнорировать. Поэтому я хочу, чтобы вы сделали следующее: выясните все, что возможно, об этой модели. Я особенно настаиваю на то, чтобы на каждый заданный вами вопрос был получен ответ, причем ответ настолько подробный, насколько вам это будет нужно. Далее мне потребуется ваша личная оценка этой модели. Не простое отбрасывание — хотя бы потому, что она отличается от тех, что разрабатывала ваша группа. Мне нужен будет реальный, доскональный анализ. В то же самое время держитесь простоты. Представьте себе, что вам потребуется отчитаться не передо мной, а перед Маканелли.
Магрит заметила, как Педерсен вздрогнул. Лоринг Маканелли был тем крестом, который она заставляла его носить — несмотря на все его жалобы, а отчасти именно из-за них. Оле Педерсен представлял собой любопытный типаж. Не слишком одаренный интеллектуально, но предельно амбициозный, он был также вполне компетентен и в высшей степени понятлив. Магрит считала, что основываться следует на том, что люди реально могут, а не зацикливаться на том, чего они не могут. Существовало два способа мотивировать Оле Педерсена. Один состоял в том, чтобы обеспечить его повседневными испытаниями — например, извлечением толка из индивида, который был глуп, но достаточно логичен, хотя и тяжел на подъем. Таким индивидом являлся Лоринг Маканелли. Другой способ состоял в том, чтобы требовать очевидно невозможного и добиваться, чтобы Оле Педерсен время от времени это невозможное выполнял.
Именно второй способ заставил Магрит добавить:
— И не удовлетворяйтесь простой оценкой того, что вы выясните. Вам необходимо настолько досконально понять модель Лигона, чтобы вы сами смогли ее усовершенствовать.
Ссылаясь только на модель Лигона, Магрит тем самым гарантировала себе то, что Педерсен не станет тратить время на вопросы, адресованные кому-то помимо Лигона. Она ни секунды не сомневалась, что Педерсен понимает, чья это модель, и если перышки Сола Глауба окажутся растрепаны из-за того, что его обошли по служебной цепочке, Магрит потом отдельно с этим разберется. Чтобы облегчить себе последнюю задачу, она добавила:
— Хочу, чтобы ясно поняли одну вещь. Изучать вы будете новую модель и только новую модель. Я не даю вам полномочий рыться в других проектах, которые там есть.
Педерсен кивал. Он даже казался обрадованным. Магрит легко могла прочесть его мысли. Если модель имеет капитальные изъяны, и Педерсен сможет их обнаружить, честь ему и хвала. Если же модель окажется безупречной, но Педерсен каким-то образом сумеет предложить свои ее доработки, он будет купаться в славе.
Магрит повернулась к де Билесу.
— У вас есть по этому поводу какие-либо вопросы, Томас?
— Нет. Если возникнут разногласия, я сделаю все, чтобы их уладить.
Что он несомненно сделает и в чем он был очень хорош. Все оригинальные мысли Томаса де Билеса остались далеко в прошлом, зато он был великим посредником и примирителем. Когда он в ближайшем будущем уйдет на заслуженный отдых, Магрит не раз придется об этой потере пожалеть.
— Отлично. — Магрит повела их к двери. — Это задание имеет высший приоритет, и мне бы хотелось каждые пару дней получать отчеты. Краткие, не больше странички — пока вы не обнаружите что-то по-настоящему крупное.
«Пока», а не «если» — чтобы дать Оле Педерсену дополнительную мотивацию. Закрывая дверь и возвращаясь к своему столу, Магрит перевела дух. Ее работа требовала постоянных актов балансировки... но она не променяла бы ее ни на какую другую в Солнечной системе.
Регулярный ленч Магрит уже пропустила. Тогда она подогрела себе миску мягкой лапши, проглотила ее с пригоршней крекеров и просмотрела входящие сообщения. Одно показалось ей важным, хотя у нее не было времени обдумать его в деталях. Магрит сделала быструю распечатку, сунула документ себе в карман, после чего изучила список неотложных дел.
Лигоны. Весь этот трижды проклятый день казался битком набит Лигонами, хотя Магрит вынуждена была признать, что Алекс Лигон произвел на нее неожиданно приятное впечатление. Кейт Лонакер клялась, что он гений, и сегодня он без всякого намека на ложную скромность постоял за свою работу. К несчастью, Алекс казался именно тем исключением, которое лишь подтверждает правило. В поистине имперском сообщении от Проспера Лигона, переданном Магрит с головокружительных высот Штаба Совета, отчетливо проявлялось все то пренебрежение, какое может позволить себе только признанная власть и богатство: Магрит предписывалось как можно скорее вступить в контакт с Натали и Рашелью Лигон и незамедлительно организовать их встречу с арендатором Пандоры.
«Контакт» в данном случае мог означать все, что угодно. Имея дело с кем-то могущественным, Магрит в высшей степени предпочитала встречу лицом к лицу в собственном кабинете. Таким образом твой собеседник не мог без твоего ведома призвать на помощь какие-либо мощные внешние ресурсы.
На сей раз пришлось ограничиться половиной. Натали и Рашель Лигон согласились встретиться лично, однако Магрит для этого необходимо было прибыть в корпоративный центр «Лигон-Индустрии». Она встала и направилась к двери, но затем передумала. Вернувшись к столу, Магрит вынула из ящичка имиджевый кубик и сунула его в карман. Если информация Совы была достоверной — а в прошлом она никакой иной не бывала, — этот кубик мог пригодиться.
Все пятнадцатиминутное путешествие по высокоскоростным лифтам и скользящим дорожкам Ганимеда Магрит задумывалась о том, не допускает ли она ошибку. Если предположить, что Сове не грозило свидание с Натали и Рашелью Лигон, тогда кого еще из членов семьи смогут они предложить? Похоже, чтобы добиться желаемого, Магрит требовалось пойти на очередной акт балансировки.
Прибыв в корпоративный центр, Магрит представила свою идентификацию Факсу третьего уровня в наружном зале. Факс вежливо предложил ей сесть и сказал, что новости о ее прибытии будут переданы на соответствующие вечеринки. Магрит уселась в неудобное, угловатое кресло. Напротив нее оказались впечатляющие фрески с китовой командой менеджмента и гигантскими сборщиками криля, с которых начался второй подъем империи Лигонов. Она сверилась с часами и отметила, что прибыла вовремя.
Тридцать минут спустя Магрит по-прежнему сидела в том же неудобном кресле. Факс, имевший вид привлекательного молодого человека, без конца извинялся. По его словам, ничего для ускорения этого процесса он сделать не мог. В более молодом возрасте Магрит могла бы испугаться или рассердиться. Теперь же она распознавала знакомую тактику. Важных гостей никогда не заставляли ждать. Это была довольно грубая попытка продемонстрировать Магрит ее место в воспринимаемом Лигонами порядке вещей.
Магрит проверила мобильный коммуникационный блок. Как она и ожидала, он не работал. По соображениям безопасности интерьер корпоративного центра «Лигон-Индустрии» был экранирован как в отношении входящих, так и исходящих сигналов. «Это ничего» — подумала Магрит. Славно было на целый час оказаться отрезанной от других проблем. Кроме того, у нее накопилась масса занятий. Сова, во время их самого последнего разговора о семье Лигонов и ее требованиях, добровольно поделился с Магрит своей тревогой о том, что в Солнечной системе происходит «нечто новое и масштабное».
Какого рода нечто? Сова, горбясь в своем неимоверном кресле и хмурясь под черным капюшоном, признал, что он этого не знает. Это могло быть каким-то эффектом Невода, теперь уже полностью введенного в действие. Возможно, здесь было замешано еще какое-то развитие. В высшей степени логичному и организованному разуму Совы куда тяжелее было признать свою неуверенность, чем Магрит ее принять. На данный момент он мог предложить ей лишь висцеральный дискомфорт — такое чувство, сказал он, как будто в его деликатной паутине информационного поиска случайно запуталась гигантская оса. Сова пообещал еще поработать и постараться сделать свои беспокойства более реальными и специфичными. А тем временем, добавил он, не могла бы Магрит сохранять бдительность на предмет чего-то нового под Солнцем, от цепи Вулкана до облака Оорта?
Она пообещала ему быть бдительной. А тем временем в очереди входящих сообщений у нее в кабинете уже появился кандидат на это «нечто новое и масштабное». Магрит вынула из кармана недавно сделанную распечатку, разложила ее на коленях и трижды внимательно прочла.
«Центральному совету Ганимеда, особо секретный доклад. 10/10/97, в 4:16:44, станция "Аргус" в юпитерианской точке Л-4 зарегистрировала сигнал, очевидно исходящий из-за пределов Солнечной системы. Его идентификатор, который дается здесь с целью подтверждения приоритета, следующий: АТ-66-ДБ-2214. О частоте, продолжительности и направлении сигнала будет доложено позже, предполагая, что процедура подтверждения даст положительные результаты. Согласно утвержденному протоколу, сигналу присвоено название "аномалия Ву-Бестона". Была проведена общая процедура регистрации, и мы переходим к подтверждению, прежде чем пытаться интерпретировать. Настоящее сообщение передается по плотному лучу двум и только двум адресатам: Ганимедскому государственному архиву и станции "Цербер" в юпитерианской точке Л-5. Подпись: Джек Бестон, директор проекта СЕТИ на станции "Аргус"».
Это определенно было что-то новое. Какую важность имело это новое, было уже совсем другое дело. За многие годы до Магрит доходили слухи о доброй дюжине контактов с внеземным разумом. Каждый кончался пшиком через несколько недель, когда его объясняли как природный радиоисточник, как сигнал человеческого происхождения из пределов Солнечной системы или как излишне оптимистичную оценку каких-то естественных данных, замаскированных под статистически значимую последовательность. Трудно было поверить, что этот сигнал окажется чем-то другим, однако при следующем же разговоре с Совой Магрит непременно ему на него укажет. Сообщение было секретным, предназначенным только для поименованных адресатов, однако существовали весьма немалые шансы на то, что Свами Савачарья уже видел его и оценил. Сова обладал ненасытным любопытством в отношении вещей, которые ему знать не полагалось, а кроме того, он располагал личными зондами, посредством которых мог взломать код почти любого сообщения в Солнечной системе. Закодированные сигналы были для него все равно что черный шоколад с трюфельными конфетами — Сова так на них свои толстые губы и раскатывал.
Однако этот разговор должен был подождать. Факс-секретарь наконец-то замахал рукой, привлекая внимание Магрит. Дверь по ту сторону вестибюля раскрылась, и Магрит прошла туда, готовясь предстать перед инквизицией.
В зале оказались два женщины, обе стояли. Натали и Рашель Лигон. Магрит с легкостью узнала их благодаря досье на семью Лигонов, которым снабдил ее Сова. Они были достаточно похожи, чтобы легко сойти за близняшек, хотя Магрит знала, что они просто сестры с двумя годами разницы. Каждая из сестер была грудастой блондинкой с короткой стрижкой по последней ганимедской моде — челкой на лбу и закругленными прядями на щеках. Каждая носила платье цвета электрик, плотно обтягивавшее осиную талию и достаточно короткое, чтобы демонстрировать длинные, идеально стройные ноги.
Магрит находилась в слишком большой запарке, чтобы привести себя в порядок после импровизированного ленча. Как и на утреннем собрании, на ней по-прежнему была белая блузка и цветочная блузка. На государственных уровнях такая одежда расценивалась как слегка вызывающая — на самой грани дозволенного в плане служебной униформы. Теперь же, сравнивая себя с сестричками Лигон, Магрит чувствовала себя безвкусной, неказистой и неприбранной.
Впрочем, она мгновенно эти мысли отбросила. Здесь был не конкурс красоты. И не дружеская встреча. Последний факт еще больше прояснился, когда женщина слева — Рашель, прикинула Магрит, та, что чуть-чуть повыше и покрупнее — внезапно сказала:
— Кнудсен? Садитесь, и давайте поскорее с этим закончим. У нас совсем мало времени.
«Но ведь это именно ваш дядя, Проспер Лигон, настаивал, чтобы я с вами встретилась», — подумала Магрит. Однако она мило улыбнулась, села за стол напротив сестер и стала ждать.
После долгой паузы та же самая женщина продолжила:
— Я Рашель Лигон. На самом деле нам вовсе не хотелось с вами встречаться. Мы хотим встретиться с тем мужчиной, Совой или как там его, который владеет арендой Пандоры.
«С тем мужчиной». Лигоны тоже выполнили свое домашнее задание. Магрит совершенно определенно знала, что пол арендатора Пандоры ни в одном из официальных документов не упоминался. Сова идентифицировался как Мегахиропс — по своему псевдониму, используемому в Сети Головоломок, тогда как Магрит именовалась просто связником. Однако, помимо всего прочего, на деньги можно было купить информацию.
— У меня есть все полномочия вести переговоры от лица Совы, — мягко отозвалась Магрит. — Что вы предлагаете?
— Мы не станем вести с вами переговоры. — Натали Лигон закончила с ледяными взорами и впервые раскрыла рот. — Мы предпочитаем иметь дело с самим Совой.
— Но почему? — Магрит прекрасно знала ответ на собственный вопрос. Сестры составляли пробивную сексуальную команду, которая уже получила от пары десятков самых твердолобых и рациональных бизнесменов наиболее выгодные для «Лигон-Индустрии» условия контрактов. Ей любопытно было услышать, какие причины приведут сами сестры, и она испытала истинное наслаждение, когда Натали в ответ сказала:
— Мы находим, что мужчины более восприимчивы к логическим аргументам, чем женщины.
— Возможно. Однако Сова не желает встречаться ни с вами, ни с любыми другими женщинами. Надо полагать, он находит их слишком логичными.
— С вами же он встречается.
— Только не в последнее время. А в то время, когда он действительно со мной встречался, у него не оставалось иного выбора. Он был моим подчиненным.
Это признание вызвало заметную реакцию. Идеальный лобик Рашели сморщился, а Натали сказала:
— Итак, Сова на вас работал. И он смог позволить себе долгосрочную аренду Пандоры?
— Впоследствии он стал очень состоятельным человеком. — Магрит задумалась, помнят ли люди вообще что-нибудь? Имя Свами Савачарьи гремело по Солнечной системе всего лишь несколько лет тому назад, когда Сова удостоился богатого вознаграждения за его спасательную миссию на Европе.
Магрит не стала упоминать о том, что их собственный кузен Алекс Лигон, также обладающий немалым богатством, работает на нее теперь. Вместо этого она добавила:
— Сова очень богат. Он встречается только с теми, с кем пожелает.
Еще один огненный взор морозно-голубых глаз Натали. Рашель сказала:
— Очевидно, вы не желаете с нами сотрудничать. Это не вопрос денег. Мы настаиваем на разговоре с Совой. Мы убеждены, что при личной встрече сможем убедить его передумать насчет аренды Пандоры.
Настала пора для другой тактики. Магрит оглядела конференц-зал. Стены украшали трехмерные картины из семейной истории Лигонов, столь богатые и разнообразные, что невозможно было определить, какое оборудование за ними скрывается.
— Есть в этом помещении что-то, что смогло бы продемонстрировать нам имиджевый кубик?
Рашель просто нахмурилась, но Натали протянула руку и нажала на участок столешницы. В поле зрения тут же возник блок имиджевого дисплея, смонтированный как одно целое с отполированной поверхностью и практически от нее неотличимый. Магрит достала из кармана имиджевый кубик, вставила его и включила проектор.
— Вот, — сказала она, когда имиджевый клип появился, — Свами Савачарья, известный также как Сова, Великая Сова, а в Сети Головоломок... — при этом упоминании на лицах у сестер не отразилось ровным счетом ничего, — как Мегахиропс. Вот тот самый мужчина, с которым вы желаете встретиться. Этому клипу несколько лет. С тех пор, как он был снят, Сова еще килограмм тридцать прибавил.
Магрит немного жульничала. Она специально выбрала такой эпизод, где Сова представал в самом что ни на есть зловредном виде. Сидя на корточках в Совиной Пещере, среди россыпи реликвий Великой войны, он изучал одно из своих сокровищ — лишенную мозга ракету типа «искатель». Свечение рубиновых датчиков «искателя» отражалось в темных глазах Совы. Он выглядел немытым и небритым — и, несомненно, таковым являлся. На Сове были его обычные черные одеяния, предельно измятые, которые скорее подчеркивали, чем прикрывали его неимоверную тушу.
Натали от неожиданности негромко хрюкнула. Рашель не издала ни звука, но уставилась на картинку с разинутым ртом.
— Встреча не так уж невозможна, — продолжила Магрит. — Однако, есть несколько вещей, которые вам следует знать и о которых это изображение ничего не говорит. Сова не путешествует. Если вы действительно намерены с ним встретиться — чего лично я вам не рекомендую, — эта встреча должна состояться у него дома.
— Вот это его дом? — Натали глядела на темные стены и мрачные бездны Совиной Пещеры.
— Совершенно верно. — Магрит мило улыбнулась сестрам. — Но там не так скверно, как может показаться. Все это оружие обезврежено — или, по крайней мере, так меня уверяет Сова. В вашей семье, как я понимаю, технарей нет. А Сова — типичный технарь. Он вечно разбирает все на части, потом снова собирает, без конца возится с компьютерами. Вы просто даром потратите на него время. Какая жалость, что в вашей семье нет никого со схожими интересами.
Рашель задумчиво изогнула стильные брови и взглянула на Натали. Та сказала Магрит:
— Оставайтесь здесь.
Затем обе сестры встали из-за стола и прошли к задней стене, которая при их приближении загадочным образом сделалась дверью.
Магрит осталась одна. Она вынула из проектора имиджевый кубик с Совой и сунула его обратно в карман. Было весьма маловероятно, что сестрички Лигон попросили бы снова его показать. Еще через пять минут Магрит встала и на пробу обошла вокруг стола, направляясь к тому месту, где исчезли Натали и Рашель. Стена так и осталась стеной. Очевидно, в нее был встроен какой-то код распознавания. Магрит вернулась к столу.
Еще через три минуты часть задней стены внезапно сделалась изображением Факса-секретаря. Его глаза стали поворачиваться, пока на воззрились точно на Магрит — там явно имелась какая-то замечательная программа распознавания, куда совершенней всего того, что можно было найти у Факса любой государственной конторы. Затем Факс сказал:
— Встреча закончена. Мне даны инструкции предложить вам немедленно покинуть корпоративный центр «Лигон-Индустрии».
Вот тебе и переговоры! По пути назад в свой кабинет Магрит оценила прошедшую встречу. С одной стороны, Лигоны прекратили требовать свидания с Совой; с другой стороны, было ясно, что они не пожелают общаться с Магрит; этого она, впрочем, от них и не ожидала. В самом конце встречи Магрит заронила в их умы зернышко нужной идеи — и в целом это было все, на что она рассчитывала.
Снова оказавшись у себя в кабинете, Магрит попыталась связаться с Совой. Достучаться до него всегда было делом проблематичным, и Сова давным-давно заверил ее, что не бросит определенных священнодействий, даже если входящее сообщение известит его о том, что Солнце вот-вот станет сверхновой. Магрит тогда спросила, что это за священнодействия. Сова упомянул приготовление пищи, ее поедание, отыскивание реликвий Великой войны и размышление о сложных абстрактных проблемах.
— Но ведь это все, чем вы вообще занимаетесь, — заметила Магрит.
Сова немного подумал, сложил руки на животе и кивнул.
Сегодня он, по Совиным стандартам, не ел и не готовил. Да, перед ним стояли три миски с различными сладостями, но Сова не находился на кухне, возясь со всевозможными припасами, омарами и мелко нарезанными травами.
Наклоном головы Сова показал Магрит, что осведомлен о ее телеприсутствии.
Она помахала распечаткой.
— Это доклад со станции «Аргус» в Л-4. Я подумала...
— Я его прочел. Он интересен и, вероятно, актуален. Однако это не то центральное явление, которое вызывает мои опасения. То, что я чувствую, уходит корнями в прошлое и представляется более тревожным. Это единственная причина вашего присутствия? Если так, то простое сообщение...
— Это не единственная причина. Сова, сегодня я оказала вам немалую услугу. Я убедила двух членов семейства Лигонов в том, что встреча с вами ничего хорошего им не принесет.
— За такое облегчение большое спасибо.
— Но это вовсе не означает, что с вас или с меня снято давление. Поверьте, Сова, я знаю, что вы по этому поводу испытываете. Вы хотите, чтобы они совсем от вас отстали. Я тоже. Но они не отстанут. Если только мы не обеспечим им серьезную причину, чтобы отстать, они будут давить и давить, пока живым или мертвым не выжмут вас из центра Пандоры. Есть у вас что-то новое, что я смогла бы использовать?
— Вы сами должны об этом судить. Я лишь могу представить вам то, что я обнаружил.
— Валяйте.
— Очень хорошо. — Сова закрыл глаза. Полагаю, мы можем начать с Джакомо Лигона, чьи первые антарктические аренды были получены путем угроз, взяток и заказных убийств. Однако, это было почти столетие назад. Отсюда я выводу предположение, что здесь, вероятнее всего, применим некий свод ограничений.
— Если заглянуть достаточно далеко в родословную любого человека, там непременно найдутся разбойники. Так или иначе, это было на Земле, и юпитерианские законы здесь неприменимы. Сова, нам нужно что-то новое, какая-то зацепка за ныне живущих членов семьи.
— Не сказал бы, что я об этом факте не сознаю. Однако, мне по природе свойственно скорее быть всеобъемлющим, нежели поверхностным. Позвольте мне все же продолжить, и раз уж вы так желаете, я сосредоточу свое внимание на тех членах семьи Лигонов, которые в настоящее время живы и имеют местом своего проживания Ганимед. Наиболее многообещающий кандидат, поскольку он располагается в самом сердце финансовых дел Лигонов и имеет в них последнее слово, это Проспер Лигон. К сожалению — с нашей, разумеется, точки зрения, — мне не удалось обнаружить на этом человеке какое-либо пятно. Если он и интересуется чем-то помимо работы, мне не удалось ничего об этом узнать. Похоже, у него столь же незначительное число пороков, что и у меня.
Язык у Магрит так и зачесался, но она крепко его прикусила.
— Итак, Проспера Лигона вычеркиваем. Кто еще?
— Есть две сестры, которые специализируются в обольщении, наркотизации и последующем шантаже важных фигур в юпитерианском правительстве и коммерческих кругах. Однако, поскольку заинтересованные стороны гораздо скорее заинтересованы в сокрытии фактов, нежели в их разглашении, я вижу здесь весьма малую опору.
— Натали и Рашель? Эти две красотки — те самые, кто сегодня хотел с вами встретиться. Вам повезло. Полагаю, я спасла вас от обольщения, наркотизации и последующего шантажа.
— Несомненно. Я могу продолжать — или мы оба должны опуститься на уровень игривых комментариев? Далее мы имеем Гектора Лигона, который, похоже, способен на любые недостойные проделки, если только они не требуют ни йоты здравого смысла или оригинальности. Мы определенно смогли бы поймать его на любом числе компрометирующих или незаконных действий. Печально, что никто из всей семьи пальцем не шевельнет и не даст ни су, чтобы его спасти. Даже его отец считает, что это просто вопрос времени, когда какой-либо особенно дурашливый акт со стороны Гектора приведет его к окончательному позору и отстранению от груди семейства Лигонов.
— Сова, я знаю, что вы предпочитаете быть доскональным. Но у меня через полчаса заседание Совета инспекторов, и если я приду туда неподготовленной, там непременно найдется пара людей, которым захочется накрутить мне хвост. Вы не могли бы прекратить перечислять тех членов семьи Лигонов, на которых мы надавить неспособны, и перейти к тем, на которых мы все-таки надавить можем?
— Осуществление последнего действия, безусловно, было бы в высшей степени желательно, однако таковое, боюсь, в настоящий момент невозможно. Юлиана представляется столь же свободной от грехов, что и ее дедушка Проспер. Различные пожилые тетушки были повинны во многих масштабных актах, но все это было так давно, что сегодня никому нет до этого никакого дела. Члены семьи, которые решили стать симбионтами, представляют определенный интерес, однако я должен провести дальнейшее расследование. Какое-то время я считал, что нашей лучшей надеждой является Каролюс, человек, очерненный грехами бесчисленными и подлыми; однако, к сожалению, мне пришлось убедиться в том, что у него также отсутствует всякий стыд. Если мы станем угрожать ему разоблачением, он просто посмеется над нами и сам во всем признается.
— Все верно. Буду ли я несправедлива, если выскажу резюме о том, что, согласно всему вышеизложенному, у нас ничего нет?
— Если вы и несправедливы, то по крайней мере точны.
— Тогда я рада тому, что мне удалось сделать сегодня. Но если все сработает, вам придется обдумать действие, которого вам делать не хочется.
Сова наконец открыл глаза, чтобы иметь возможность с укоризной взглянуть на Магрит.
— Логический свод вещей, которые мне хочется делать, представляет собой почти бесконечный набор. Предполагаете ли вы проявить специфичность или просто желаете дразнить меня неясностью?
— Вам придется встретиться с одним из Лигонов. Ничего-ничего, держитесь. — Магрит заметила, как Сова начинает ощетиниваться. — Это не просто какой-то Лигон. Это человек, который работает на меня. Я встретилась с ним и считаю, что вы двое сможете очень даже поладить.
— Гм!
— На сегодняшней встрече с сестрами я бросила наживку. Если они ее заглотили, я вправе предположить, что Алекс Лигон полетит с вами увидеться. После этого все будет зависеть только от вас. Вы хотите остаться на Пандоре? Тогда вам двоим придется заключить сделку, которая удовлетворит семейство Лигонов.
— А вы, я так понимаю, не имеете никаких предположений на тот счет, какой могла бы стать подобная схема?
— Конечно же не имею. Это ваша задача. Я хочу сказать, вы ведь очень умны, не так ли?
— Гм!
— Вот-вот. Именно так я и подумала. Теперь вам предстоит это доказать. А я должна бежать на заседание.
Избегая дискуссии, Магрит прервала связь.
Впрочем, с Совиной точки зрения, момент она выбрала исключительно удачный. Ибо не успел коммуникационный экран побелеть, как там появилось самое что ни на есть высокоприоритетное сообщение от Морда.

14.

Морд был сконструирован с великим умением. Множество раз пакет программ, разработанный Мордекаем Перельманом, мог куда скорее сойти за человека, чем за Факса самого высокого уровня.
Множество раз; однако сейчас был не тот случай. Контуры изображения на дисплее у Совы колебались, а голосу, который запросил немедленного внимания, недоставало обычной резкости тона, когда Морд, не успел открыться канал, произнес:
— Он — все, чем я только мог его вообразить.
Ремарке также явно недоставало обычной ясности Морда. Сова внимательно изучил колеблющийся образ.
— Могу я спросить, кого это вы чем-то себе воображали?
— Невод и его банки данных. Там тысячи новых, куда больше, чем вы предсказывали. Я уже попробовал сотни — и все равно чувствую, что еще только начал. Просто завораживает. Но там... — Морд помедлил, словно бы сканируя массив в поисках подходящего слова. — Страшновато там в Неводе. У меня было чувство, что я могу заблудиться. Нет, не заблудиться. Быть поглощенным.
— Эту опасность я уже предсказывал. Невод имеет пакеты программ, разработанных для отыскания и устранения блоков, лишенных внешних указателей.
— Я имел в виду не их. — Морд не был внутри Цитадели, но тем не менее находился в пределах Совиной защищенной среды. Дисплей начал приходить в норму, а голос Морда исполнился обычной презрительности, когда он продолжил: — Про мусорщиков я все знаю, я половину человеческой жизни этого рода программ избегал. Здесь совсем другое.
— Я все это время испытываю какое-то схожее чувство. Как будто что-то новое и очень крупное шевелится внутри Солнечной системы.
— Очень может быть. Но вы не испытывали этого чувства так, как я его испытывал. То есть, вы сидите там, хихикаете и чешетесь, а я тут в самой гуще этого дела торчу.
— Вы чувствуете опасность вашего уничтожения?
— Это тоже не совсем так. Не так, будто я какой-то паразит. Скорее, я чувствую, что могу быть впитан в общую структуру Невода и стану его частью. Я этого не хочу.
— Если вас это тревожит, вы можете оставаться здесь и пребывать внутри Цитадели. Ее целостность и отграниченность от влияния Невода, судя по всему, полная.
— Не-е. — Идеально имитируя человеческий жест, Морд помотал головой. — Там, в Неводе, интересно. Там целая новая вселенная, в которой можно играть, даже если все время приходится следить, чтобы тебе задницу не подпалили. Я пришел сюда не защиты искать и не сообщать вам, что я работаю нестабильно и что у меня от этого ум за разум зашел. У меня есть для вас барахлишко. Помните, вы просили меня поискать что-нибудь, где упоминался бы астероид под названием Мандрагора?
— Я сделал это по очень веской причине. Мандрагора была домом для Надин Селасси — легендарного гения Пояса, изобретательницы оружия, которая помимо всего прочего разработала «искатели». Считается, что она умерла на Мандрагоре в самом конце Великой войны, занятая разработкой определенного рода абсолютного оружия, дальнейшие подробности о котором неизвестны. Сообщалось, однако, что это не было оружие для ответных ударов. Скорее оно предназначалось для вселенского разрушения.
— Проклятье, я и сам все это знаю. Вы мне сказали, и я не забыл. Я вам не какой-нибудь безмозглый человек. Но правда ли это? Я хочу сказать, правда ли, что она умерла? Вы в этом уверены?
— Вся Мандрагора была подогрета до трех тысяч градусов с лишним в результате прямого попадания тератонной бомбы. Она превратилась в шар булькающей магмы. Я сам видел изображения. — Сова сделал паузу. — Могу я предугадать ваш следующий вопрос? Вы собираетесь спросить меня, уверен ли я в том, что Надин Селасси была в то время на Мандрагоре.
— Вы правильно меня поняли.
— Прямых доказательств этого факта у меня нет. Однако, я не вижу причины в этом сомневаться.
— Тогда держитесь за кресло, толстомясый, потому что я собираюсь вам эту причину предоставить. Я бродил по новым банкам данных — по тем местам, куда больше никто не удосуживается заглянуть. Там тысячи таких маленьких тайничков информации, которые до Невода были полностью изолированы. Я зафиксировал банк данных одного из астероидов класса «амур» — тех, что пересекают орбиты и Земли, и Марса. Этот астероид имел — и по-прежнему имеет — название Геральдик, и на нем во время войны существовала маленькая колония. Хотя он и принадлежал Поясу, он не был настолько важен, чтобы Земля его долбанула, а потому его вообще никакое оружие не тронуло. Это не слишком помогло его обитателям, поскольку они не были самодостаточны, а их системы жизнеобеспечения в дальнейшем полностью отказали. Короче, все изголодались до смерти. И постарались оттуда смотать.
— Куда они отправились?
— Неясно. Согласно оставшимся на Геральдике архивам, они направились к реабилитационным лагерям на Каллисто, но я не обнаружил никаких свидетельств того, что они туда добрались. Если они и добрались, то домой уже никаких весточек не отправляли. Банк данных Геральдика оставался заброшенным и пренебрегаемым, пока несколько месяцев тому назад дистанционные Невода не вошли туда, не установили соединитель и не подключились в общую базу.
— У вас есть код ссылки?
— Жрет ли Свами Савачарья шоколад? Конечно, у меня есть код ссылки. Сами сможете посмотреть, когда мы закончим. После того, как война завершилась, но задолго до того, как колонисты плюнули и оттуда снялись, на Геральдик прибыли три беглеца с Пояса. Женщина с двумя маленькими детьми села туда на потрепанном корабле со способностью в планетарному приземлению. Один из детей, мальчик, казался в порядке, а вот девочка была обречена на смерть. Ее легкие были сплошь беспорядочно растворяющейся тканью. С опаленными легкими, обширными ожогами кожи и сломанной спиной, она уже и так почти умерла. Колонисты не смогли как следует с ней поработать, потому что медикаменты кончались, да у них и с самого начала толкового медицинского центра не было. Но что-то они все-таки сделать попытались. Прежде чем они закончили с терапией, пока женщина все еще была развалиной, девочка умерла. После кремации дочери — она настояла именно на кремации вместо космического погребения — женщина кое-как оправилась и отбыла с Геральдика, забрав с собой мальчика.
— Куда она отбыла?
— Сами догадайтесь. Запись отсутствует. Она сказала, что они прибыли с Цереры и собираются туда вернуться, но это почти наверняка была ложь. Орбитальная геометрия была совершенно не та, и Церера находилась по другую сторону от Солнца, когда они туда прибыли и когда оттуда отбыли. Людей на Геральдике это особенно не интересовало. У них свои заботы имелись. Женщина сказала, что ее зовут Перл Ландрикс, но я догадываюсь, что это тоже была ложь.
— Морд, я очень терпеливый человек. — Сова проигнорировал смешок с дисплея. — Однако до сих пор вы не предложили мне ни единой крупицы доказательства того, что женщина, прибывшая на Геральдик, не была той, кем она представлялась, а именно: бедной и беспомощной беженкой с пострадавшими детьми на руках. У вас совершенно определенно нет никаких причин связывать ее с предположительно покойной Надин Селасси.
— Никаких причин, если не считать пары вещей, которые я вам изложу, если вы ненадолго заткнетесь. Когда врачи на Геральдике оперировали этой женщине спину, они положили ее под наркоз, а перед этим, в порядке подготовки, проделали обычные тесты, чтобы посмотреть, нет ли у нее аллергии к каким-то из использовавшихся наркотиков. Частью этих тестов являлось составление рутинной генетической карты. В одной из хромосом они обнаружили необычную исправленную трисомию. Тот, кто проводил тест, сделал пометку: единственные больные с подобной исправленной трисомией поступали к ним с Мандрагоры. — Морд сделал паузу. — Что-то вид у вас не слишком довольный.
— Я полон горького презрения — к самому себе. Поскольку этот банк данных теперь открыт, мне следовало искать ссылок на Мандрагору. Я же оказался неспособен этим заняться. Надин Селасси родилась на Мандрагоре и всю свою работу проделала именно там. Однако, если это и есть ваше доказательство, оно решительно разочаровывает. Оно не предлагает никакой связи так называемой Перл Ландрикс с Надин Селасси. Тип генетической аномалии, который вы описали, не был так уж редок на Мандрагоре. По сути, он был достаточно обычен для местных колонистов, и столь же традиционно исправлялся. Он исключителен лишь для других частей Солнечной системы.
— Я еще не закончил. Маленькая девочка умерла и была кремирована. Но когда они еще только прибыли, и прежде чем колонисты поняли, что ничего не могут сделать для спасения девочки, они, опять же в порядке рутинной процедуры, провели сканирование ее генома и общий медицинский осмотр. Сканирование генома совершенно определенно показало, что женщина и девочка не были связаны родственно.
— Во времена войн и катастроф усыновление и удочерение — обычное дело.
— Бросьте с этим бороться, Мегачипс. У вас уже глаза блестят. Вы верите, что здесь что-то есть. И я опять-таки не закончил. Перед кремацией — еще одна рутинная процедура — тело девочки подвергли осмотру. Это не было полноценное вскрытие, и все же тот, кто его проводил, решил, что результаты слишком странные, чтобы включать их в досье. У девочки присутствовали аномалии, которые не имели ничего общего с ее повреждениями. Похоже, кто-то похимичил с ней еще до рождения — с ее мозгом и некоторыми другими органами. Теперь скажите мне: была Надин Селасси биологом?
В моменты высшего возбуждения Сова обращался к еде. И теперь он так плотно набил себе рот апельсинными цукатами, что прошло несколько секунд, прежде чем он смог прожевать их и проглотить, чтобы ответить на вопрос Морда.
— Даже после тридцати лет серьезных исследований Надин Селасси осталась фигурой, окутанной всевозможными загадками. Что касается оружия, то она была главной разработчицей самых экзотических его видов, какие когда-либо обнаруживались или терялись. Я вынужден во многом полагаться на слухи и домыслы, но по всем оценкам она была уникальна. Сферы приложения ее талантов включали в себя биологию, химию и физику. Если может так получиться, что она до сих пор жива...
— Нет. Даже предполагая, что Перл Ландрикс была Надин Селасси. Медицинское заключение о ее состоянии до операции и после по-прежнему находится в информационной базе на Геральдике. Когда она оттуда отбывала, ей порекомендовали отправиться в лучший лечебный центр, какой она только сможет найти. Если бы она это сделала, причем максимально быстро, она смогла бы прожить еще десять лет. А если бы она не получила лечения, она прожила бы еще от силы пять. В любом случае это было тридцать лет тому назад. Успокойтесь, Сова. Ее уже нет.
— Вы безусловно правы. — Сова стремительно перешел от скепсиса к истинной вере. — А ее наследство, ее абсолютное оружие...
— Его тоже нет. Если, конечно, нам так повезло.
— Возможно. — Сова принялся оглядывать Совиную Пещеру, словно подыскивая там подходящее местечко для еще одной реликвии Великой войны. — Можно только задумываться, каким оно могло быть. — Он встал, что в условиях минимальной силы тяготения в Совиной Пещере походило скорее на акт левитации. — Сегодня, еще до вашего появления, целый ряд инцидентов привел к тому, что я не получил никакой возможности толком подумать. Прошу вашего снисхождения. Теперь я должен пойти и поискать обстоятельств, которые позволят мне восстановить умственное равновесие.
— Иначе говоря, пойти и брюхо набить? Ладно, с меня довольно. Я отсюда сваливаю.
И образ Морда исчез. Как всегда, Сова задумался о том, что это только что отсюда исчезло. Морд представлял собой всего-навсего иную форму Факса, набор логических операторов, материализованный в виде эфемерного вихря электронов. Сегодня, однако, загадка бестелесного существования Морда осталась лишь мимолетной мыслью. На уме у Совы было что-то куда более насущное.
Вместо того, чтобы направиться в другой конец Совиной Пещеры к радостям кухни, Сова медленно осел назад в мягкое кресло. Затем он вслух произнес:
— Что-то еще более убийственное, чем ракета типа «искатель». Что-то еще более удивительное, чем сверхадаптированные люди, о которых мы узнали во время инцидента на Европе. И все же они дожили до настоящего времени. Так почему бы не эти? Морд тоже это чувствует. Что-то шевелится внутри Солнечной системы, что-то большое и загадочное. Абсолютное оружие? Или абсолютная общая иллюзия?
Вот зачем человеку требовалось одиночество. Вот почему он не мог позволить, чтобы его прерывали постоянной трескотней почтовых отправлений и новостей СМИ. Магрит, недавний разговор с которой уже казался Сове старым и далеким, сформулировала это сжато и точно. Свами Савачарья был умен.
И он был не на шутку озадачен.
Сова установил звездные часы более чем на тридцать лет назад и запросил астрономические программы по определению положения и скоростей избранной группы тел в Солнечной системе.
Мандрагора — Геральдик — Церера. Морд был прав. Транзит от Мандрагоры до Геральдика должен был в последние дни Великой войны стать очень легким. Но перемещение оттуда на Цереру? Это было бы весьма долгое и энергозатратное путешествие.
А как насчет других мест назначения? Сова указал те, которые он счел наиболее вероятными, учитывая Геральдик как начальную точку, и запросил оценку.
Один пункт сразу же выпрыгнул из всего пакета. Марс. Если Перл Ландрикс — или, быть может, Надин Селасси — хотела куда-то в своем жалком кораблике добраться, Марс оказывался самым предпочтительным выбором. Но Марс и сам был изрядно потрепан в Великой войне. Он представлял собой первое место назначения, но определенно не конечное.
Так куда? Если Надин Селасси действительно несла с собой абсолютное оружие, способное сделать Солнечную систему «темнее дня», куда бы она его с собой захватила — или, если она умерла, как настаивал Морд, куда бы она его отправила?
Сова много часов сидел в одиночестве, размышляя над вопросами, на которые нельзя было ответить. Его не оставляло чувство, будто силы, которые он ощущал лишь смутно, постепенно к нему приближаются.

15.
НА БОРТУ ЛВС «АХИЛЛЕС»

Марс, по крайней мере для Янины, в лучшем случае обещал стать разочарованием. В худшем случае он мог обернуться катастрофой. Для начала никому на борту «Ахиллеса» не было позволено высадиться. Кораблю предстояло подойти к планете не ближе геостационарной орбиты, в семнадцати тысячах километров над поверхностью, а потом двое суток торчать там в ожидании. Насколько могла судить Яна, к Марсу они завернули по трем не связанным друг с другом причинам: для проведения официальной инспекции моторов; для приема на борт еще восьми пассажиров, направляющихся в систему Юпитера; и наконец чтобы подобрать того единственного пассажира, который беспокоил Яну, — доктора Вальнию Блум.
Почему Вальния Блум так хотела новых встреч с Себастьяном? Вполне можно было считать, что в процессе всех обследований, умственных и физических, проведенных на Земле и на орбите Земли, проверке подверглось все, что только можно было проверить. Кроме того, чего доктор Блум хотела от Янины Яннекс? Всего пару часов тому назад Яна выяснила, что она также внесена в график новых занятий с главой Ганимедского научно-исследовательского центра.
С того момента Яна находилась словно бы под арестом. Теперь она просто глазела на поверхность и ждала. Восторг, который она испытывала с тех пор, как покинула Землю, таял с каждой минутой. Вальния Блум уже села на борт и сразу же взялась за Себастьяна. Не может ли так получиться, думала Яна, что теперь, когда они уже забрались так далеко, их с Себастьяном отвергнут и отправят обратно на Землю? Яна бродила по кораблю, надеясь встретить Пола Марра и, быть может, получить заверение в том, что принятие на борт «Ахиллеса» означает окончательное одобрение перспективных колонистов Внешней системы. Однако старпома нигде не обнаруживалось. Яна предположила, что он вместе с марсианскими инспекторами находится за переборкой, на которой красными буквами значилось: ПАССАЖИРАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.
Панорама Марса никакого облегчения Яне не предлагала. Планета как раз переживала одну из своих периодических, в месяц длиной, пылевых бурь, что затуманивали ее румяную физиономию почти до самых полюсов. День там еще только начинался, и Яна различила — или представила себе, что различила — гигантскую трещину Долины Маринера. Но это было все. Марс силился подобраться к своему довоенному населению в семнадцать миллионов человек, однако никто, видя этот мир с наблюдательного поста Янины, не узрел бы никаких свидетельств их существования.
Совершенно внезапно, после, как показалось, целой вечности ожидания, Яна почувствовала, что ее трогают за локоть. Это оказался Себастьян, который по своему обыкновению двигался неслышно как кот. Бросив краткий взгляд в иллюминатор, он пренебрежительно отверг панораму — «Никаких облаков!» — и сказал:
— Твоя очередь.
— К доктору Блум? Что она тебе сказала? Что ей нужно? Как вообще все прошло?
— Отлично. — Себастьян улыбнулся. — Очень хорошо.
На большее Яне, скорее всего, рассчитывать не приходилось. Она кивнула, резко развернулась и на максимальной скорости устремилась к каюте, где Вальния Блум устроила свой временный кабинет. Подойдя к двери, Яна заколебалась. Ей вовсе не хотелось показаться сильно озабоченной или нервозной. Она пригладила волосы, выждала еще пять секунд, затем постучала в дверь и вошла.
Вид у Вальнии Блум был, как всегда, какой-то напряженно-изможденный. Ее словно бы все время тошнило. Она кивнула Яне, махнула в сторону кресла и сказала:
— Это ненадолго.
Наверное, доктор Блум думала, что этим она Яну утешит. Однако выражение ее лица производило обратный эффект. Следующие ее слова были и того хуже.
— Итак, Янина Яннекс, во время предыдущей нашей встречи вы сказали, что знаете Себастьяна Берча более тридцати лет, с тех пор, как вы были маленькими детьми. И, насколько вам известно, его никогда по той или иной причине не помещали в какое-либо лечебное учреждение?
— Нет! — Отклик буквально вырвался из Яны. Всю свою жизнь она защищала Себастьяна, доказывая, что он нормальный, оправдываясь за него, когда он делал что-то особенно чудное, объясняя недостаток его интереса к обычной учебе. И вот теперь, когда она было подумала, что все это в прошлом, оно снова вернулось.
— Он просто медленно схватывает, только и всего, — сказала Яна. — Зато если он что-то для себя уяснил, это уже навсегда.
— Охотно верю. — Вальния Блум изучала дисплей, специально развернутый так, чтобы Яна его не видела. — Не подвергался ли он какого-либо рода операции на головном мозге?
— Нет. — В голове у Яны немедленно выскочило слово «опухоль». — С ним ведь все хорошо, правда?
— Физически он в очень хорошей кондиции. Иначе бы его на этом корабле не было. Однако сканирование его головного мозга показывает весьма неравномерную мозговую активность. В добавление к странной активности медиатора, отмеченной Кристой Мэтлофф, в одном из отделов существует дополнительная ткань. Функции этой ткани остаются загадкой. И что касается его умственных способностей, то они также весьма необычны. Есть признаки классического случая «умственно дефективного лица», хотя он под эту категорию не вполне подпадает. Его врожденное понимание сложных динамических систем погоды является, насколько я могу судить, беспрецедентным. Он говорит, что может воображать себе, как зарождаются и развиваются бури на Юпитере и Сатурне. Причем, что еще более странно, гораздо отчетливее, чем он представляет себе погодные системы Земли.
Вальния Блум хмуро глазела на дисплей. Яна тем временем внутренне содрогалась и недоумевала: «Зачем она мне все это рассказывает?»
— И ничего похожего на эпилептический припадок? — наконец спросила доктор Блум. — Никакой потери физического контроля или вспышек буйства?
— Никогда. — Яне хотелось расхохотаться — такой нелепой ей казалась идея о буйстве применительно к Себастьяну. — Он самый добродушный человек на свете.
— Он определенно самый флегматичный. — Вальния Блум кивала, но скорее себе самой, нежели Яне. — Еще я хотела бы убедиться, что вы не прикрывали Себастьяна способами, о которых предпочли бы не упоминать. У меня есть причина считать это весьма существенным. Я знаю, что вы оба настаиваете на том, чтобы вас рассматривали как единую команду, что в высшей степени необычно для людей, не являющихся половыми партнерами.
— Мы не половые партнеры.
— Я знаю.
— И никогда ими не были. Он мне как брат.
— Именно поэтому я хотела встретиться с вами, прежде чем что-либо предпринимать. Итак, вы пришли как единая команда. Я понимаю это и ценю. Но что бы вы сказали, если бы мне пришлось, так сказать, взять Себастьяна под свое крыло?
— В смысле... что вы хотите сказать?
— Я бы хотела с ним поработать и понять, почему он так отличается от других людей. Он станет одним из моих персональных научно-исследовательских проектов. Нет-нет, вы по-прежнему будете проводить вместе столько времени, сколько вам захочется, и видеться тогда, когда вы пожелаете. Но вы совершенно определенно не сможете ежедневно работать бок о бок. Вы больше не будете единой командой. Я хочу знать, насколько это для вас приемлемо?
В каком-то смысле это было самой старой и заветной мечтой Яны — чтобы Себастьяна ценили за то, что он мог делать, и чтобы он не нуждался в защите из-за того, что было в нем странного и непонятного. Но поскольку Яна уже очень долго играла свою роль, ей пришлось спросить:
— А если станет похоже, что у Себастьяна возникают сложности...
— Вы первая о них узнаете и первая будете призваны на помощь.
— Тогда я согласна. По-моему, это чудесная возможность. Скажу вам откровенно, доктор Блум, когда вы его узнаете, вы поймете, что он самый милый, самый безропотный человек на Земле... нет, не только на Земле, на всем белом свете. Я страшна рада за Себастьяна. И спасибо вам за то, что вы делаете.
Яна хотелось податься вперед и обнять суровую, узкоплечую женщину, что сидела напротив нее. Но она подумала, что это не будет оценено по достоинству. Тогда ей пришлось ограничиться всего лишь улыбкой до ушей.
— Не стоит меня благодарить. — Вальния Блум потянулась к незримому для Яны дисплею и с какой-то окончательностью во взгляде ткнула одну из клавиш. Затем она подняла глаза и нехарактерно улыбнулась Яне в ответ. — Прежде чем вы, Янина Яннекс, уйдете, я хочу, чтобы вы поняли — я это делаю вовсе не потому, что я, подобно Себастьяну Берчу, самый милый человек на Земле или где-то еще в Солнечной системе. Я это делаю по своим собственным эгоистическим мотивам. Мне так же сильно хочется изучить Себастьяна Берча, как вам — позаботиться о том, чтобы никто не причинил ему вреда. Это все.
С таким страхом ожидавшаяся встреча закончилась! «Ахиллес» находился на стабильной орбите, и интерьер судна формировал окружающую среду с микрогравитацией, но Яна чувствовала, что не составило бы никакой разницы, будь она по-прежнему на Земле. Выходя из кабинета, она все равно плыла бы по воздуху, несомая одной лишь эйфорией.
Яна устремилась вперед, чтобы найти Себастьяна и сообщить ему хорошие новости. Он лежал на узкой койке, глазея в никуда — или, согласно Вальнии Блум, разглядывая развивающиеся штормовые системы, который только он один во всей Солнечной системе и мог себе представлять.
— Я виделась с доктором Блум. — Яна встала в ногах койки, улыбаясь Себастьяну. — Все в порядке.
На его круглом лице появилось озадаченное выражение. Затем Себастьян сказал:
— Конечно. — И без всякой паузы: — Я проголодался. Может, пойдем пообедаем?
Возможно, Вальния Блум пыталась что-то Яне сообщить. Действительно, во многом она по-прежнему защищала и направляла Себастьяна, хотя на взгляд любого другого он был не ребенком или подростком, а взрослым, физически зрелым мужчиной. Быть может, стараясь ему помочь, она стала частью его проблемы?
— Можешь сам сходить, — ответила Яна. — Я потом пообедаю.
Себастьян кивнул и сел на койке.
— Тогда я пойду, — сказал он и радостно выплыл в коридор.
Сам по себе, отметила Яна, не нуждаясь в чьем-либо руководстве. Она зашла в соседнюю каюту и легла на свою койку. Ей требовался час-другой одиночества, чтобы попробовать отказаться от некоторых поводов для улыбки.
Судя по всему, ей это не удалось. Поводов для улыбки осталось множество. Когда через три часа Яна отправилась пообедать, она впервые обнаружила в пассажирской столовой Пола Марра. Правда, он питался с другой группой, за другим столиком, так что он всего лишь взглянул на Яну и сказал:
— Хотел бы я тоже иметь повод так улыбаться.
Сам по себе обед стал любопытным разочарованием. Человек, с которым Яне жуть как хотелось поговорить, находился за соседним столиком, ведя вежливый и беспристрастный разговор с пассажирами, которые там сидели. Яна отметила, что его белая форма была такой же безупречно чистой и хорошо выглаженной, как всегда, но его руки и ногти на сей раз казались отчищенными от всяких следов трудовой грязи. Временами Пол Марр бросал на нее взор, но не так часто, чтобы заметили остальные.
Соседи Яны по столику составляли пеструю компанию. Четверо из них, мужчина, женщина и двое их детей, только что прибыли с Марса, и на данный момент в микрогравитационной среде есть им особенно не хотелось. Были там еще двое предполагаемых горнорабочих, которые на Земле служили в конторе. Яна уже несколько раз с ними обедала, и они ей очень понравились, хотя говорили они в основном о своем блестящем будущем в крутом ковбойском обществе на Каллисто. Разглядывая их нежные ручонки и пухлые торсы, Яна желала им в этом будущем не разочароваться.
И был там еще Джадд О'Доннелл, громогласный олух, который, похоже, так и выискивал Яну, и которого она как могла избегала. Как обычно, он настоял на том, чтобы рядом с ней сидеть. Сегодня вечером его главный вклад в беседу был сделан, когда на обед в качестве первого блюда подали рыбу. Один из предполагаемых горнорабочих сказал, что рыба так хороша, так вкусна, что ее, должно быть, живой с Марса доставили. Марсианское семейство подозрительно на него уставилось, но промолчало.
А Джадд О'Доннелл во всеуслышанье объявил:
— Знаете, как узнать, что рыбу, которую вы едите, в марсианском канале выловили? — И, когда никто ему не ответил: — Просто выключаете свет и смотрите, как она в темноте светится.
Он громко рассмеялся. Мужчина с Марса вздрогнул, а женщина велела своим детям сидеть тихо. Через тридцать лет после окончания войны уровни радиоактивности на Марсе по-прежнему оставались высоки, особенно в водных залежах. Мутации были обычным делом. Строгая евгеническая программа сдерживала рост человеческого и животного населения, и у большинства семей среди жертв имелись родственники.
Это задало тон всему остальному обеду. Входя в столовую, Яна чувствовала себя на верху вселенной. К тому времени, как люди стали рассасываться, она уже не могла дождаться, когда ей удастся оттуда смыться. Но Яна оставалась сидеть, стоически перенося попытки О'Доннелла пошутить и дожидаясь, пока Пол Марр встанет со своего места и пойдет на выход.
Наконец она поняла, что больше терпеть не может. Поднявшись из-за стола в середине очередного анекдота О'Доннелла, Яна вышла из столовой. Не успела дверь за ней закрыться, ее уже открывал кто-то еще.
— Уфф. — Это оказался Пол Марр. — Этот жирный мужчина за моим столом. И его болтовня о том, как он собирается экономику Внешней системы преобразить... Я думал, вы никогда не уйдете.
Это звучало достаточно откровенно. Яна могла поиграть в застенчивость, но какого черта?
— Я то же самое о вас подумала. Мне казалось, вы там потрясающе время проводите, пока я сижу и страдаю. У вас была экономика, а у меня — безвкусные шутки.
Остальные пассажиры по-прежнему выходили из столовой и проплывали дальше по коридору. Пол Марр оставался в метре с лишним от Яны, и голос его был мягким и непринужденным, когда он сказал:
— Шуток и экономики нам для одного вечера уже хватило, а здесь слишком людно, чтобы подробно все это обсудить. Не заинтересует ли вас тихая выпивка у меня в каюте?
— Думаю, заинтересует. — Яна старалась говорить так же расслабленно, как и Пол. — Хотите, чтобы я вперед прошла?
— О нет, не думаю, что это необходимо. Нет ничего страшного, если пассажирка захочет взглянуть на моторное отделение, не так ли? Между прочим, инспекция всеядцев прошла на удивление гладко. Менее чем через двадцать четыре часа мы уже будем в пути.
Для тех мужчин и женщин, мимо которых они проплывали, разговор мог показаться вполне обычным, если не скучным. У этих мужчин и женщин не было соответствующего устройства, чтобы измерить пульс Яны или зафиксировать слабое подрагивание ее рук. Еще один поворот, и покажется выход из пассажирского отсека. Если она хотела передумать, лучше было сделать это сейчас.
Они подошли к переборке с красными буквами. Пол открыл дверцу и провел туда Яну. Вместо того, чтобы направиться по выкрашенному ядовито-зеленой краской коридору, Пол резко повернул налево. У второй по счету дверцы он помедлил.
— Конечно, это не капитанские каюты, но это мой дом. Прошу.
Яна оказалась в помещении, быть может, вдвое большем по сравнении с ее каютой. Обставлено оно было с удивительным вкусом и деликатностью. Кресла казались легкими и хрупкими на вид, предназначенными для корабля, где гравитация редко превышала половину «жэ», но их форма была удивительно элегантна. На пастельно-розовых стенах (Яне этот цвет вообще-то не очень нравился) висело с полдюжины картин, в которых она заподозрила оригиналы. Подозрение подтвердилось, когда в нижних правых углах картин Яна различила аккуратную подпись «П. Марудини». Она взглянула на старпома, и тот развел руками.
— Я был очень молод, когда начал рисовать. Тогда мне казалось, что Марудини больше похоже на художника. А теперь уже поздно что-то менять.
Он стоял у небольшого столика в углу, открывая две конические бутылки, на каждой из которых виднелись капельки конденсата. Сразу за ними стояла ваза, полная роз. Уровень освещения в каюте был чуть ниже, чем на остальном корабле.
Наполовину спрашивая, наполовину утверждая, Яна произнесла:
— Вы ожидали, что я с вами сюда приду.
Пол кашлянул.
— Вообще-то нет. Скажем так — перед обедом я на это надеялся. Но затем я понял, что раз мы сидим за разными столиками и я ничего не могу с этим поделать, у нас будет не так много шансов поговорить. Извините. Должно быть, я показался вам слишком груб.
— Я так не думаю. — Яна взяла одну из бутылок. Она уже худо-бедно научилась пить в условиях микрогравитации, однако деликатный, церемонный глоток оказался за пределами ее возможностей. Выжав в рот слишком много вина, Яна вынуждена была с трудом глотать.
— Все в порядке? — спросил Пол.
— Просто поперхнулась. Вино очень хорошее, похоже на земное.
— Оно и есть земное. Его сделали на юге Чили — не так далеко от того места, где вы жили.
Итак, он знал, где она на Земле жила. Пол выполнил свое домашнее задание.
— А розы тоже оттуда?
Он кивнул.
— Из Пунта-Аренаса. Цветочного города. — Сделав глоток вина из своей бутылки, Пол с задумчивым видом его посмаковал. — Догадываюсь, с доктором Блум все прошло хорошо?
— Вы с ней говорили?
— Нет. Я видел ваше лицо. Вы были похожи на кошку, которая попугайчика изловила.
— На борту «Ахиллеса» это было бы нелегко.
— Совершенно верно. — Пол отхлебнул еще. — Никаких домашних питомцев здесь иметь не дозволяется.
— А также пассажиров за переборку водить.
Разговор был непринужденным, но ниже его бежал сильный подводный поток сексуального возбуждения. Яна заметила, что в каюте отсутствовала кровать. Что произойдет, если все будет развиваться так, как она ожидала? Начнутся забавы в невесомости? Она чувствовала себя нервозной, но решительной.
— Но вы так и не ответили на мой вопрос, — продолжил Пол. — Все ли у вас получилось с доктором Блум, как вы надеялись? Знаете, для нее довольно необычно желать еще одной встречи с будущими колонистами после того, как они покидают земную орбиту.
— Все прошло очень хорошо. — Яна задумалась, как бы выразить это в словах. — До этой встречи я порядком нервничала, хотя никакой причины у меня не было. Вот почему я теперь так славно себя чувствую. Как будто я только что родила.
— Родили? И что же?
— Не что, а кого. Тридцатилетнего мужчину. Всю свою жизнь я присматривала за Себастьяном и принимала за него решения. Доктор Блум посоветовала мне остановиться. Мне будет тяжело, но я должна последовать ее совету. Ради самого Себастьяна.
Опустив голову, Пол старался на нее не смотреть.
— Вообще-то ни одному пассажиру я бы этого не сказал, но я чувствую к вам близость, и вы должны это знать. На борту ходит много разговоров о Себастьяне Берче. В частности, люди говорят, что у него либо задержка в развитии, либо серьезные умственные проблемы.
— Я знаю. Все это неправда. Себастьян странный, но доктор Блум говорит, что у него есть таланты, которых она никогда раньше не встречала. Она хочет проводить с ним много времени. И она хочет, чтобы я с ним поменьше общалась.
— Вот, значит, что вы имели в виду под рождением. А то я на секунду забеспокоился.
Он явно предлагал ей спросить, почему. Вместо этого Яна протянула Полу коническую бутылку и сжала ее.
— Вино кончилось. Я слишком быстро глотала. Но потягивать мне пока сложно.
— Хотите еще? — Не думаю.
— Тогда ладно. — Пол отпустил свою бутылку, оставляя ее висеть в воздухе. После нескольких мгновений нерешительности, когда Яна тоже чувствовала себя в подвешенном состоянии, он пододвинулся поближе и обнял ее. Первый его поцелуй показался пробным. Яна откликнулась куда более энергично. Когда они сделали паузу, чтобы глотнуть воздуха, Пол спросил: — Первый раз в микрогравитации?
— Да.
— Тогда будет немного трудно. Делай как я. — Между поцелуями он начал снимать с нее одежду, медленно и аккуратно. Яна делала то же самое, временами оглядываясь по сторонам. Она по-прежнему не видела никаких признаков кровати.
— В невесомости ни к чему, — сказал Пол, отвечая на ее незаданный вопрос. — Если бы мы находились в силовом полете, я сделал бы так, чтобы секция пола превратилась в водяную постель. А прямо сейчас у нас есть все, что нужно. — Он подплыл к потолку. Оба они уже были голые, и пока Пол над ней поднимался, Яна заметила все признаки его возбуждения.
Он снова опустился, сжимая в руках два широких ремня — и рассмеялся, увидев выражение ее лица.
— Нет, не для того, о чем ты могла подумать. Быть может, в другой раз, но сейчас они нам просто в стены врезаться не дадут. — Нагнувшись, Пол прикрепил ремни к своим лодыжкам.
— А я? — спросила Яна.
— Увидишь. — Пол выпрямился и снова ее обнял. Они несколько минут целовались, лаская друг друга, а затем Пол отнял ладони от грудей Яны и потянулся схватить ее за ягодицы.
— Знаю, это прозвучит не очень романтично, — сказал он, — но я должен об этом сказать. Действие третьего закона Ньютона в космосе гораздо заметнее, чем на Земле. Если мы хотим оставаться в контакте, тебе придется обхватить меня ногами и покрепче их сцепить. Вот так. Отлично. А теперь дай мне проделать всю работу.
— Хорошо. — «А ты не дай мне какую-нибудь глупость вытворить», — подумала Яна, после чего закрыла глаза и прижалась губами к его губам.
После долгой минуты, когда у них вроде бы ничего не получалось, Пол наконец-то нашел нужное положение. Их тела пришли в полное соприкосновение, и Пол удовлетворенно крякнул. Они долго и упорно, не говоря ни слова, занимались любовью, и все это время Пол пыхтел, крякал и предпринимал такие мощные толчки, что Яне едва хватало сил удерживать его в нужном положении.
Затем он, задыхаясь и потея, прилип к ней, и Яна стала гладить его по голове. Наконец Пол слегка отстранился и заглянул ей в глаза.
— Ну как? — спросила Яна.
— Здорово. Просто здорово. — Тут Пол помрачнел. — Хотя для тебя было совсем не так здорово. Я не знал, что ты еще не на мази. Извини, но больше я ждать не мог.
— Все в порядке. Я ничего такого и не ожидала. Будь со мной откровенен. Было немного трудно?
— Гм, да. Особенно поначалу.
— По-моему, так и должно было быть. Я слышала, что в первый раз обычно так и бывает.
— Конечно. — Пол улыбнулся. — Первый раз в космосе, да еще при нулевом «жэ». Все движения кажутся другими.
Тут он увидел выражение лица Яны, и его улыбка мигом испарилась.
— Когда ты сказала «в первый раз», ты ведь не имела в виду, что... — Они по-прежнему прижимались друг к другу, и Пол оттолкнулся от Яны, чтобы осмотреть нижнюю часть своего тела. — Боже мой. Так оно и есть.
— Все в порядке. На тебя всего лишь несколько капелек попало. Когда я была моложе, один неуклюжий доктор во время медицинского осмотра об этом позаботился. Так что окровавленные простыни тебе из иллюминатора вывешивать не придется.
Пол отодвинулся еще дальше от Яны, нагнулся и отстегнул ремни от своих лодыжек. Затем он подобрался к стенному шкафу и вытащил оттуда что-то вроде двуспального мешка. Когда они с Яной уютно застегнулись внутри, Пол сказал:
— Это просто шок. Ты правда была девственницей?
— Не делай такой удивленный вид. Мы все так начинаем. А если ты хочешь поинтересоваться, как это я умудрилась дожить до тридцати с хвостиком, и при этом без сексуального опыта обойтись, то хорошего ответа на этот вопрос у меня просто нет.
— Возраст тут не при чем. — Пол по-прежнему казался расстроенным. — Но если бы я знал...
— И что тогда? Ты бы меня избегал?
— Нет!
— Знаешь, ты ведь меня не насиловал. — Яна снова притянула его к себе. — Я так же страстно, как ты, этого хотела. Нет, могу поспорить, что еще более страстно. Ничего, что я об этом говорю?
— Конечно, ничего. Я, гм... я чувствую, что мне как бы оказали честь. То есть, ты выбрала меня стать первым. Почему?
— Ты очень привлекательный мужчина. И я тебя, как мне показалось, тоже заинтересовала.
— Да. Заинтересовала. И по-прежнему интересуешь.
— Я думала о тебе с тех самых пор, как ты нас при посадке поприветствовал. По-моему, так и должно было случиться. Ведь ты здесь старший помощник — даже для пожилых девственниц.
Пол посмеялся слабой попытке Яны пошутить, но вид у него по-прежнему был расстроенный.
— Почему именно теперь, после стольких лет?
— Хочешь сказать, я уже совсем дряхлая?
— Вовсе нет. Ты молода и красива.
— Спасибо. Я очень это ценю — даже если не вполне верю. Ты спрашиваешь, почему сейчас? Думаю, отчасти в этом повинно то чувство, которое я стала испытывать, как только мы от Земли оторвались. Я ощущала возбуждение и восторг, уверенность в том, что все вокруг — новое, иное и чудесное.
— Меня тут благодарить не за что. В следующий раз, Яна, все будет намного лучше. Клянусь. Сегодня вечером я просто был слишком возбужден. — Он хмурился. — Если, конечно, этот следующий раз у нас будет.
— Лучше бы ему быть. Если только ты здесь не настоящая «Ахиллесова пята». Пол, перестань беспокоиться. Сегодня вечером было просто замечательно, а если вспомнить все, что я об этом слышала и читала, то дальше будет еще лучше. — Яна к нему прильнула. — Я не прошу немедленного повторения концерта, так что можешь уснуть, если хочешь. Но мне бы хотелось, чтобы меня обнимали, чтобы со мной немного поговорили, если тебе не трудно. Хочу задать тебе один вопрос.
— Пожалуйста. — Притянув голову Яны к своему плечу, Пол прошептал ей в самое ухо: — Спрашивай обо всем.
— Ты на каждом рейсе новую пассажирку обхаживаешь?
Он вздрогнул и отстранился.
— Знаешь, Яна, если честно, то это несправедливый вопрос. Когда я предложил обо всем спрашивать...
— Ты не понимаешь, Пол. Я от всей души надеюсь, что ответ будет утвердительным.
— Почему? Какую разницу это внесет?
— Ладно, я перефразирую вопрос, чтобы он не звучал для тебя безнравственно. Были у тебя в прошлом подобные опыты с другими пассажирками?
Пол немного поколебался.
— Да, были. Но я по-прежнему не понимаю, почему ты спрашиваешь. Нет никаких шансов заболеть.
— Эта мысль мне даже в голову не приходила. — Яна потерлась носом о его шею. — Мне просто нравится ощущать, что мои потребности препоручаются мужчине с необходимым опытом и навыком. Я слишком хорошо сознаю, что у меня ничего подобного нет. Когда мы еще только начали, я все думала, заметишь ты или нет.
— Я понятия не имел. Все казалось совершенно нормальным.
— Если не считать первой минуты.
— Я решил, что дело тут скорее во мне, чем в тебе. Все люди разные. Чтобы достичь правильной геометрии, всегда регулировка нужна.
— По-моему, регулировка была просто отличная. — Яна окончательно расслабилась в его объятиях. Спальный мешок обеспечивал теплую близость. На груди у Пола оказалось больше волос, чем Яна ожидала, и ей понравилось, как они нежно щекочут ей груди. Он также пах как-то по-другому, и этот отчетливо сексуальный аромат стал для нее нежданным удовольствием. Молча всем этим наслаждаясь, Яна закрыла глаза. Пожалуй, она и сама была не прочь немного поспать, поскольку голос Пола, когда он наконец заговорил, определенно доносился откуда-то издалека.
— Не хочу портить тебе настроение, потому что все это по-настоящему приятно. Но я думаю, что нам с тобой нужно еще кое о чем поговорить. И прозвучать это может довольно нелепо.
— Ты сказал — спрашивай обо всем, — лениво отозвалась Яна. — Я могу то же самое повторить.
— Это насчет Себастьяна.
Настала очередь Яны вздрогнуть и оцепенеть.
— Что насчет Себастьяна?
— Я знаю, что ты всю свою жизнь за ним приглядывала и что ты очень о нем заботишься.
— Как о брате. Между нами никогда не было ни намека на какие-то половые отношения.
— С тех пор, как я вас впервые вместе увидел, я даже об этом не думал. Вы совсем иначе друг на друга смотрите. И я так понимаю, что теперь с ним больше будет общаться доктор Блум. Но поскольку ты так долго была с ним рядом, ты должна об этом знать.
— Себастьян что-то натворил?
— Ничего он не натворил. Он почти все время молча бродит по кораблю и всякую всячину разглядывает.
— От этого никому вреда нет.
— Я тоже так думаю. Но некоторым людям стало от этого неловко, и они соответственно реагируют. Ходит слух, что он Иона. Знаешь, что для космических кораблей значит Иона?
— Могу догадаться. Наверное, то же самое, что и для кораблей в земных морях. Человек, который приносит несчастье.
— Именно так все и говорят. Себастьян Берч принесет несчастье «Ахиллесу».
— Никогда большей чепухи не слышала. Себастьян не может никому и ничему повредить.
— Я верю тебе, Яна. Но я хочу, чтобы ты знала о тех сумасбродных слухах, что ходят среди пассажиров и некоторых членов команды. И пусть неприятный сюрприз не застанет тебя врасплох. Конечно, это всего-навсего глупое суеверие, но люди говорят, что с Себастьяном Берчем на борту этот корабль никогда не доберется до Ганимеда. Где-то по пути — никто не знает, где и когда — присутствие Себастьяна приведет «Ахиллес» к катастрофе.

16.

«Модель» — новое волнующее озарение, требующее срочной проверки.
«Встреча с Проспером и Леной Лигон» — высший порядок срочности; они настаивают, что эту встречу ни на день нельзя отложить.
«Кейт Лонакер» — Кейт холодна как Харон, не откликается ни на какие попытки примирения, отказывается разговаривать.
«Транспортное уведомление» — путешествие в систему Сатурна, лишенное всякого объяснения.
Алекс просто с ума сходил. Никогда еще он не чувствовал себя под таким давлением, причем сразу со всех сторон. Невесть каким образом ему предстояло совместить логику и набор приоритетов.
Итак, прежде всего — Проспер и матушка. Алекс сочинил самое короткое сообщение, какое только смог себе вообразить: «Встречаемся в четыре в штабе Лигонов. Уведомьте, если неприемлемо».
Теперь самое тяжелое. Алекс позвонил Кейт.
Она тут же ответила — как будто специально сидела и ждала у коммуникационного терминала.
— Да?
— Я собираюсь еще раз прогнать модель. У меня есть новая идея, и чтобы ее проверить, я отправляюсь на Центральную станцию обработки данных. Я бы очень высоко оценил твое содействие и советы.
— Очень хорошо. Встретимся на станции.
По-прежнему холодная, по-прежнему отчужденная. Да что же с ней в самом деле такое? Стало бы для него большим делом, если бы Кейт пошла и потрахалась с кем-то, кого бы она даже не запомнила?
Алекс решил, что стало бы. Он был бы страшно расстроен. А значит, он задолжал Кейт серьезное извинение — если только она позволит ему это извинение высказать.
Алекс поспешил к Центральной станции обработки данных, где им с Кейт, благодаря любезности Магрит Кнудсен, предстояло насладиться доступом к высшему компьютерному приоритету и лучшим дисплеям. Невесть как Кейт умудрилась поспеть туда раньше него.
— Кейт, я только хотел сказать...
— Я буду готова к работе, как только ты будешь готов. Ты сказал, что у тебя есть новая идея. В чем она заключается?
Вот тебе и все извинения. «Адский котел не так горяч, как оскорбленная женщина». На самом деле Алекс вовсе не хотел ее оскорбить, но такая логика могла далеко его завести. Ладно, за работу.
— Я снова и снова просматривал результаты. И по-прежнему убежден в том, что модель в основе своей верна.
— То есть, ты хочешь сказать, что через сотню лет нигде никаких людей не останется. Просто замечательно. Это очень обнадеживает.
— Нет, этому результату я не верю. Я думаю, что проблема лежит в Неводе.
— Две недели тому назад ты говорил мне, что Невод решит все наши проблемы.
— Все наши проблемы, связанные с компьютерной обработкой. Теперь мы располагаем вполне достаточным объемом компьютерных возможностей, но Невод — это нечто гораздо большее, нежели просто компьютерная мощь.
— И что же он такое?
— Он скорее представляет собой громадное число баз данных, впервые ставших интерактивными. Мы соблюдали осторожность, не вводя в модель того, что мы считали неподходящими экзогенными переменными, но Невод этого ограничения не имеет. Все, что специфические не запрещено, открыто для рассмотрения. Проблема здесь в том, что Невод невероятно сложен. Сложен настолько, что мы не знаем, что он включает, а что исключает. Мне думается, нам нужно проделать нечто радикально иное. Мы должны ввести наши собственные экзогенные переменные — те вещи, которые мы считаем возможными логическими компонентами будущего. Мы должны посмотреть, как это повлияет на выдаваемые компьютером результаты.
Кейт, разнообразия ради, уже не вела себя как ледяная принцесса. Хмурые черточки на ее лице разгладились, и она смотрела Алексу прямо в глаза.
— Но в возможном будущем может быть миллион всяких вещей. Как мы узнаем, что выбрать?
— Мы отберем возможные события на основе нашей прикидки их вероятности. Затем мы изменим модель, отражая их в ней, и посмотрим, какую разницу это внесет в результаты.
— Честно говоря, даже не знаю, с чего начать. 
— А я, по-моему, знаю. Невод не пытается предсказывать будущее или делать случайные допущения. Он использует только факты, прямо сейчас присутствующие где-то в Солнечной системе. Если выданное компьютером будущее предполагает уничтожение человечества, то это потому, что соответствующие факторы присутствуют уже сегодня.
— Какие, например? Этого вопроса Алекс желал избежать.
— Такие, как симбионты. Они в целом люди, но в них оказалась размещена тысяча других форм жизни. Мне пришло в голову, что так, как мы прогоняли модель, ни компьютер, ни банки данных Невода не видят никакого различия между человеком и симбионтом. Мы не знаем, относятся ли цифры будущего населения к людям, к симбионтам или и к тем, и к другим. Если все люди в Солнечной системе в конечном итоге решат стать симбионтами, тогда модель, которую мы сейчас имеем, вполне может предсказывать, что настоящих людей в будущем не содержится. С другой стороны... — тут Алексу пришлось столкнуться с невыносимой перспективой, — очень может быть, что симбионты станут человеческой нормой, но какой-то внутренний изъян вызовет их вымирание.
«К примеру, — подумал Алекс, — такой внутренний изъян, как гарантированная стерильность. Так что больше никто размножаться не сможет».
Кейт начала было кивать в знак одобрения, а затем круглыми глазами воззрилась на Алекса.
— Но если это так, то твоя матушка...
— Я уже об этом подумал.
— Ох, Алекс. — Кейт протянула было к нему руку, но тут же ее отдернула. — Мне очень жаль. Надеюсь, это не так.
— Я тоже. — Тут Алекс увидел свой шанс и в темпе им воспользовался. — И мне тоже очень жаль. Я сейчас имею в виду не мою матушку и других симбионтов, а то, что я сделал. Я знаю, что я оттрахал Люси Мобилиус, Дейрдру де Сото или кого-то еще. Может статься, я всех их скопом оттрахал. Но меня в этих «Эниках-бениках» нарочно подпоили — теперь я в этом уверен. Выпивка была паленая. Я понятия не имею, что я там делал — я даже этого не помню. Возможно, это ничего не оправдывает, но это, по крайней мере, что-то объясняет. Могу только еще раз перед тобой извиниться.
— Давай обо всем этом после поговорим. — Но Кейт протянула руку, и на сей раз все-таки сжала его ладонь. — В настоящий момент мы должны сосредоточиться на модели. Если проблему вызывают именно симбионты...
«...то мы в нешуточную баталию ввязываемся, — подумал Алекс. — Поскольку симбионты, а также корпорация «Сильва», которая за их созданием надзирает, колоссальное политическое влияние между собой делят». Кейт не требовалось Алексу об этом говорить. Его родная мать была далека от уникальности в своем стремлении сделать все, чтобы восстановить и поддерживать свою красоту.
— Мы обязательно это выясним. — Алекс поудобней устроился за пультом. — Я устанавливаю модель на рассмотрение симбионтов и немодифицированных людей как две отдельные, но взаимодействующие между собой группы населения. — Он повернулся к Кейт. — Ты не в курсе, может ли кто-то из симбионтов передумать и реверсировать процесс, чтобы снова стать нормальным человеком?
— Не думаю. По-моему, этот процесс односторонний. А если даже такой возврат возможен, то я не слышала ни об одном случае, когда кто-то бы на это решился.
— Тогда мы предположим, что так все и происходит. — Алекс так установил параметры, чтобы все члены человеческой части населения имели возможность стать симбионтами. Таким образом, величина человеческой части населения изменялась посредством размножения, перехода в симбионты или смерти. Величина для населения, состоящего из симбионтов, могла уменьшаться только посредством смерти. Окончательно заполненная симбионтами Солнечная система означала пустую Солнечную систему.
Приложив палец к последней клавише, Алекс взглянул на Кейт. Та кивнула.
— Больше ничего не могу придумать. Давай, Алекс.
Все это походило на власть божества. Алекс нажал на клавишу. При одном лишь прикосновении его пальца в игру вошли информационные базы всей Солнечной системы. Внутри компьютера отдельные Факсы, которые представляли более пяти миллиардов человек (а теперь и симбионтов), начали жить, умирать, любить, ненавидеть и перемещаться в межпланетном пространстве. Дни проскакивали так быстро, что за ними нельзя было уследить. По мере прохождения лет на дисплеях отражались все краски активности Солнечной системы.
Основное внимание Алекса сосредоточивалось только на двух меняющихся цифрах: отношении числа симбионтов ко всему человеческому населению, а также общем числе человеческого населения.
Вскоре в поле зрения появились первые агрегаты. К 2105 году население Солнечной системы было выражено цифрой, знакомой из предыдущих прогонов: 5,6 миллиарда. Однако расхождение постепенно намечалось. В 2124 году один процент человеческого населения в 7,6 миллиарда человек уже составляли симбионты. В 2134 году эта величина приблизилась к пяти процентами.
— По-моему, ты прав, Алекс. — Кейт стояла совсем рядом, уже не отчужденная и обособленная. — Это все проклятые симбионты.
Алекс так не думал. Мысленно он уже сделал экстраполяцию. Доля симбионтов увеличивалась, но явно не настолько быстро, чтобы вызвать проблемы. С девяносто пятью процентами полноценных людей, по-прежнему активно размножающихся, ни число людей, ни число симбионтов не должно было начать пикировать к 2150 году.
Но вот наступил год 2140 — и возникла проблема. Число обращенных в симбионты стабилизировалось на пяти процентах. Проблема же лежала в числе человеческого населения. Темпы рождаемости упали вместе со всеми прочими показателями человеческой активности. Алекс и Кейт в скорбном молчании наблюдали за процессом до самого горестного конца, когда в 2170 году число людей упало ровным счетом до нуля. Небольшое население из одних лишь симбионтов продержалось еще несколько лет, но к 2185 году с ним тоже было покончено.
— Вот так-то. — Алекс хлопнул ладонью по пульту, заканчивая прогон. — Точно такие же результаты, что и раньше. Теперь мы знаем, что проблему вызывают не симбионты. Еще одна замечательная идея пошла прахом.
— Но мы пока что испробовали только один параметр. — Кейт решила не упоминать о том, что в некотором роде испытала облегчение от полученных результатов. Идея о том, что Солнечная система заполнится одними лишь симбионтами, не казалась ей особенно привлекательной. — Мы можем изучить тот же самый эффект с другими важными переменными.
— Можем. — Алекс заколебался. Действительно ли ему хотелось через все это проходить? — Но есть еще одна вещь, которую я бы хотел проделать, прежде чем мы изменим переменные. Существует альтернативный способ прогона модели, который я назвал режимом МА — «моментального интерактива».
— Никогда раньше о нем не слышала.
— Это потому, что раньше нас всегда напрягала необходимость получать повторяемые прогоны. Тебе требуются результаты, которые ты можешь передать дальше по цепочке Солу Глаубу и Томасу де Билесу, и если тебе нужно прогонять снова, ты хочешь получать те же самые ответы.
— Чертовски верно. Послушай, Алекс, я тебя не понимаю. Я знаю, что мы прогоняем богатое разнообразие всевозможных вводов, но каждый прогон при этом является детерминистским. Если не считать изменения информационных баз, сегодня мы получаем тот же прогон, что и вчера.
— В режиме МА это не гарантировано. Там могут быть различия.
— Думаю, тебе лучше выражаться яснее. Помни, ведь передо мной стоит задача все это Солу Глаубу изложить.
— Постараюсь как можно яснее. Как тебе известно, самое основное отличие моей модели от разработок группы Педерсена состоит в том, что я включаю туда отдельный фрагмент программы для каждого отдельного индивида в Солнечной системе. В итоге каждая персона оказывается представлена Факсом с каким-либо уровнем собственной логики принятия решений. Взаимодействие всех этих компонентов человеческой имитации образует всю модель. Средние свойства, такие как транспортационная активность или пищевые потребности, не расцениваются как независимые переменные. Они представляют собой сконструированные величины, вычисленные из всех этих миллиардов отдельных потребностей.
— Это я из твоего вчерашнего доклада уяснила. Ничего нового ты сейчас не сказал.
— Только еще собираюсь. Когда я сказал, что индивиды представлены в модели, я всерьез об этом говорил. Каждая персона из последней переписи населения Солнечной системы находится здесь, представленная любым Факсом от первого уровня до пятого. В модели есть и Сол Глауб, и Кейт Лонакер, и даже кузен Гектор, любой Факс которого, могу поручиться, куда умнее его самого. Что еще более важно, там есть Алекс Лигон.
— Для кого это более важно?
— Более важно для того, что я собираюсь предпринять дальше. Режим МА позволяет персоне занять место своего Факса внутри модели. С работающим Неводом я еще этого не пробовал, но с уменьшенной моделью в ограниченной окружающей среде мне это делать доводилось. Я знаю, что это осуществимо. И я намерен войти в модель в качестве самого себя. Для меня это будет ощущаться просто как окружающая среда ВР, среда виртуальной реальности — точно такая же, как в медиа-шоу. — Он указал на один из полдюжины ВР-шлемов на стенде перед дисплеями.
— Алекс, ты с ума спятил. Твоя модель прогоняется во много миллионов раз быстрее реального времени.
— В режиме МА — примерно в миллион раз.
— Ладно, в миллион. А это значит, что за тридцать секунд твоя модель имитирует целый год. Твой мозг нипочем такого темпа не выдержит.
— Я даже пытаться не стану. Для большинства взаимодействий решения будет принимать мой Факс. Каждый имитированный год у меня будет тридцать секунд на то, чтобы осмотреться, принять решения и передать их непосредственно моему Факсу. Многое мне изменить не удастся, потому что мой Факс недостаточно для этого могуществен и влиятелен. Однако, как только я окажусь в программе, сразу же будет утрачена повторяемость.
— Но зачем вообще все это проделывать? Что ты там получишь такого, чего нельзя увидеть вот здесь? — Кейт указала на дисплеи.
— Не знаю. Непосредственность? Перспективу? Может статься, вообще ничего. Не волнуйся, я уже это проделывал. Особых озарений не случалось, потому что модель была излишне упрощена и так агрегирована, что установка отчетливо казалась фальшивой и искусственной. Надеюсь, теперь она такой казаться не будет.
— Конечно, искусственной она не покажется — когда тебя каждые тридцать секунд станут на год вперед дергать. Погоди, дай мне подумать.
— Я встроил туда сглаживающую функцию и нервный соединитель, специально разработанные, чтобы мне с этим помочь. Должно получиться так, что я стану как бы припоминать все то, что испытал мой Факс. — Алекс взял один из ВР-шлемов. — Когда я выйду обратно, мы сможем все это обсудить. Как только махну рукой, запускай прогон.
— А потом мне что делать?
— Смотреть и ждать. Мы должны будем шестьдесят лет прогнать. Это приблизительно полчаса в реальном времени. Если я к тому времени по-прежнему буду в шлеме, срывай его с меня.
— Алекс! — Но шлем уже работал, и протестующий крик Кейт показался Алексу глухим и далеким. Внутри ВР-шлема царила кромешная тьма. Единственным звуком, который мог слышать Алекс, оставалось его собственное дыхание в трубке подачи кислорода.
Он махнул рукой. Решительно ничего не изменилось. Он несколько секунд просидел и уже готов был снять шлем, когда вдруг понял, что именно этого ему и следовало ожидать. В компьютерной модели время стремительно неслось дальше, но первый моментальный снимок будущего должен был поступить к Алексу только через тридцать секунд.
Этот снимок пришел к нему не в виде какого-то описания или образа, а как воспоминание. Алекс помнил весь прошедший год, но с различной степенью детальности. Политика Солнечной системы представала очень далекой и смутной, тогда как все, что касалось лично его, было отчетливым. Он убедил начальство, что его модель является верным способом подхода к предсказанию, его повысили в должности, он съехался с Кейт — вопреки воплям и протестам его матушки и всего остального семейства.
Была это реальная программа или просто благие пожелания? Алекс по-прежнему пытался это решить, когда — щелк! — еще один полный год впрыгнул в его сознание.
Вот тебе и вся сглаживающая функция! Похоже, она совсем не работала. Слияние семейств Лигонов и Мобилиусов произошло — но как и когда? Кто на ком женился? Этого Алекс припомнить не мог, хотя он странным образом был уверен, что он с Люси-Марией в законный брак не вступал.
Присутствовали здесь и другие новости, нечеткие и перепутанные, приходящие из дальних уголков системы Юпитера. Там были обнаружены сигналы, пришедшие, вполне возможно, со звезд. Это могло означать обнаружение внеземного разума. Послание изучалось — уже было изучено — и было отброшено как фальшивка. Или нет? Кажется, оно по-прежнему где-то маячило. Алекс чувствовал, как начинает нарастать его замешательство. В будущем оказывалась целая бесконечность точек ветвления, и модель не могла всех их проследить. Алекса преследовало неотвязное чувство, что с некоторыми выборами программы он решительно не соглашается, но прежде чем он успел проанализировать причины — щелк! — и в его разум влился еще один год.
Было это всего лишь три года назад или множественные годы неким образом переплетались? Солнечная система избегла великой катастрофы, которая покончила бы со всей жизнью от Меркурия до Нептуна и дальше. Но это не было то постепенное вымирание, которое предсказывали прогоны модели. Эта катастрофа должна была стать быстрой, предельной и всеобщей. Но ее не произошло. Тогда почему она вообще здесь появилась? За это несла ответственность программа. Несостоявшееся событие должно было иметь весьма высокую вероятность, иначе его бы в воспоминаниях Алекса не оказалось. Он попытался покопаться в поисках подробностей и лучшего понимания, но было уже слишком поздно. Щелк! Что-то стряслось на Земле — война, природная катастрофа, технологический сбой? Открытия на Тритоне, гигантском спутнике Нептуна. Гибель исследователей облака Оорта. Еще добрый десяток событий внезапно ворвался в сознание Алекса. Он должен был сразу понять, что ничего у него не выйдет — даже главные события целого года невозможно было осмыслить за полминуты. Кейт оказалась реалисткой, а он нет. (Они теперь жили вместе? Это Алекс не мог сказать.) Щелк! Темп все нарастал, год сжимался до почти что до ничего. Что же случилась с гарантированными тридцатью секундами на каждый год? Путешествие на Венеру — интересно, зачем? Смерть кого-то из членов семьи. Алекс не смог понять, кого. Колоссальный дождь комет, что приносились из облака Оорта, угрожая всей Солнечной системе. Быть может, именно здесь был источник катастрофы для всего человечества? Нет, удалось развернуть что-то вроде отражательного щита. Щелк! Воспоминание о каком-то совещании, где перед Алексом были разложены демографические карты Солнечной системы. Десять миллиардов человек — максимум того, что когда-либо предсказывала его модель. Но общее число продолжало расти. Щелк! Его матушка, чье лицо меняет цвет и течет точно горячий воск. Кузина Юлиана сохнет и умирает — вместе со всеми остальными симбионтами? Таких данных там не было. Разрушительные силы высвобождались по всей Солнечной системе — силы столь же мощные, какими они были в период Великой войны. Но Алекс видел только их тень, некий нереализованный потенциал. Не было ли это предупреждением о грядущем холокосте? Щелк! Теперь воспоминания пришли не как отдельные образы, а как огромный совместный прилив. Невод распался, миры Юпитера сделались необитаемы, Марс не выходил на связь, разбитые аванпосты на спутниках Урана едва-едва цеплялись за жизнь. И сам Алекс. Где же он был? Он допустил капитальную ошибку в планировании модели. Он не сделал там допуска для собственной смерти. Если бы его Факс «умер» внутри модели, что бы тогда случилось со связью? Не мог бы он тоже умереть? Щелк! Миры Солнечной системы лежали во мраке. Алекс в одиночестве сидел где-то на внешних рубежах, по ту сторону планет, по ту сторону пояса Эджворта-Куйпера, глядя в сторону слабой искорки далекого Солнца. Щелк! Воспоминания об одиночестве и безмолвии. Зачем он сюда явился? В поисках безопасности? Благодаря некому неизученному накоплению несбывшихся воспоминаний Алекс знал, что он теперь — единственное живое существо в пределах многих световых лет. Сколько он уже был один? Как долго он еще будет здесь оставаться?
«Где стол был яств, там гроб стоит...»
Внезапно ВР-шлем был сорван с головы Алекса. Весь мир заполнил свет — такой яркий, что ему пришлось крепко зажмуриться. Затем Алекс услышал незнакомый голос, что кричал ему сквозь лучезарность:
— Прошло уже полчаса, и ты что-то бубнил себе под нос. Я не могла понять, что именно. Пришлось тебя оттуда вытащить. Алекс? Алекс? С тобой все хорошо?
С ним явно было не все хорошо. Алекс пронесся далеко вперед во времени — к гибели человечества и еще дальше. Он парил в одиночестве на самом краю вселенной. После такого потрясения с ним никак не могло быть все хорошо.
— Я так и знала, что нельзя тебе этого позволять, — произнес голос. — Проклятье, какая же я была дура! Вот. Понюхай.
Едкие пары наполнили его носоглотку. Алекс охнул и задохнулся. Сердце его бешено застучало. Он открыл глаза, и комната вокруг него замерцала и закрутилась.
— Алекс! — П-порядок. Я... мм... в п-порядке.
— Что-то не очень похоже. Кто ты такой? Скажи мне, как тебя зовут, кто ты и где находишься.
— Я Алекс... Лигон. — Комната немного успокоилась. Алекс горбился в кресле, и кто-то — Кейт... что еще за Кейт? — на него смотрел. — Я... мм... где я? Я... был...
— Алекс! Что с тобой стряслось? Когда я сняла ВР-шлем, твои глаза готовы были выпрыгнуть из орбит, а зрачки страшно расширились.
Алекс помотал головой — но не с тем, чтобы выразить несогласие, а с тем, чтобы ее прояснить.
— Не знаю. Не могу нормально думать. Дай мне форсаж.
— Нет. Пойми, Алекс, это скверная идея.
— Мне нужно. Я должен получить форсаж. Умственная перегрузка, слишком много будущих. Слишком много, слишком быстро.
— Ты пожалеешь. Потом тебе будет совсем плохо.
— Давай.
Закрыв глаза, Алекс откинулся на спинку кресла. Казалось, прошли многие часы, прежде чем он наконец почувствовал у себя на виске холодный спрей форсажа Нейрлинга. Мир внутри его черепной коробки уравновесился и пришел в фокус.
Алекс открыл глаза. Кейт укоризненно на него смотрела.
— Я в полном порядке, Кейт. Все хорошо. Но пройдет много дней, прежде чем я разберусь со всем, что я испытал. Просто голова кругом идет. Но здесь моя собственная вина. Я должен был заранее знать, что произойдет.
— А я должна была запретить тебе даже пытаться. Но меня остановили твои слова о том, что ты уже подобный эксперимент проделывал.
— Только не с вошедшим в работу Неводом. — Пульс Алекса уже начал замедляться. Форсаж Нейрлинга оказывал свое действие, и теперь он должен был получить по меньшей мере три часа ясности в голове. Развалившись в кресле, Алекс потер лоб. Какую-то минуту назад все оттуда и до основания черепа жутко болело. Голова будет болеть снова, когда форсаж потеряет свой эффект, но в данный момент Алекс чувствовал, что может понимать и объяснять все, что угодно.
— Я расскажу тебе, — сказал он, — что, как мне кажется, происходило. Хотя я могу ошибаться. У Невода достаточно компьютерных возможностей, чтобы принимать в рассмотрение тысячи ветвей одновременно и выбирать из них наиболее подходящую. Факс слишком примитивен, чтобы задействовать его более, чем в одном варианте будущего, но человек, судя по всему, не так прост. Я принимал образы многих возможностей — настолько многих, что мне с ними было не справиться.
— Алекс, я перестаю тебя понимать.
— Ничего удивительного. Я же не рассматривал эти элементы предсказательной модели вместо с тобой. Вообще-то я бы рассмотрел. Но ты настаивала, чтобы я выработал отчет, который сможет понять даже Маканелли.
— Действительно. Но если ты предполагаешь, что я идиотка вроде Лоринга Маканелли...
— Нет, вовсе нет. Я просто говорю о том, на что я тратил свое время. Я пытался выработать упрощенную версию для Маканелли, а это означало, что некоторые из самых заковыристых элементов я вынужден был оставить в стороне. Затем нам неожиданно пришлось отчитаться перед Солом Глаубом и Магрит Кнудсен, и я применил тот же подход...
— Информация, Алекс. Мне нужна информация. Что именно тебе пришлось выпустить из рассмотрения?
— Все вероятностные элементы модели.
— Тогда ты прав. Мы никогда ничего подобного не обсуждали. Ты всегда настаивал, что твоя модель детерминистская. Если только ты не находишься в режиме «моментального интерактива», когда в модель вовлечен человек, она всегда выдает одни и те же результаты.
— Все верно. Выдает. Но это не означает, что там нет вероятностных элементов. — Алекс уже чувствовал легкую досаду на то, что Кейт так медленно его понимает.
— Знаешь, Алекс, теперь уже моя голова кругом идет. Вернись назад, расслабься и вспомни, с кем ты разговариваешь. Я, конечно, не Лоринг Маканелли, но я сейчас не под форсажем, и я далеко не гений, когда речь о моделях заходит.
— Постараюсь. — Алекс вспомнил краткий совет от ведущего ученого прошлого столетия: «Объяснение должно быть максимально простым, но не еще проще». Впрочем, Кейт сейчас этот совет цитировать не стоило.
— Я собираюсь воспользоваться аналогией. Я опасался делать это с Лорингом Маканелли, потому что из того, что ты мне рассказала, я заключил, что он не отличит аналогию от реальной вещи. Но я часто думаю о предсказательной модели именно так.
Представь себе, что наша модель играет в шахматы и что теперь ход модели. Она прекрасно знает позицию на доске, но доска эта — не обычная шахматная с шестьюдесятью четырьмя клетками и максимум тридцатью двумя фигурами; наша доска — это вся протяженная Солнечная система с по меньшей мере пятью миллиардами человек, а также с неопределенным числом компьютеров и природных особенностей. Модель должна рассмотреть все взаимодействия всех этих элементов, а затем решить, как доска, скорее всего, будет выглядеть через один ход. Скажем так — один ход означает один день от сегодняшнего. Противник — в данном случае человечество и Природа — делает ход. Затем модель должна решить, как доска будет выглядеть в той точке, которая на два дня впереди. После чего противник ходит снова, снова и снова. Модель в каждом случае должна решить, какой вид примет доска. Она делает предсказание.
Кейт кивала — несколько неуверенно, но все же кивала.
— Лучшие шахматисты человечества, — продолжал Алекс, — могут заглянуть на десять или даже на двенадцать ходов вперед. Имея представление, как доска будет выглядеть через много ходов, они соответственно делают свой следующий ход. Как они это делают? Прежде всего, мы точно знаем, что они это делают не вслепую. Они также не делают этого посредством оценки каждого возможного хода, который может сделать их противник, и выбора лучшего для себя. Во вселенной просто не хватит времени, чтобы применить такой подход, пусть даже он использовался более ранними и примитивными программами игры в шахматы. На самом деле шахматист, основываясь на своем опыте и интуиции, присваивает вероятность успеха конкретной последовательности ходов, принимая в расчет каждый разумный ход, который может сделать противник. Последовательности с низкой вероятностью успеха затем отбрасываются. Они даже не выходят на уровень сознательного рассмотрения. Высоковероятностные последовательности изучаются и сравниваются. Наконец шахматист делает ход. Данный ход предлагает лучшие шансы на победу, учитывая все ходы, которые в будущем может выбрать противник.
Предсказательная программа сталкивается с той же проблемой, что и шахматист, только в данном случае эта проблема еще серьезней. Программа не знает, что ее «противник» — природная вселенная плюс пять с лишним миллиардов человеческих «фигур» — станет делать день за днем, все дальше и дальше. Даже со всеми компьютерными возможностями Невода краткосрочное предсказание должно будет прогоняться до скончания века. Поэтому модель, подобно шахматисту, вынуждена работать с вероятностями. И, подобно шахматисту, она устраняет варианты с низкой вероятностью, если только мы, посредством введения экзогенных переменных, не настаиваем на том, чтобы она эти варианты все-таки рассмотрела. Если же мы это делаем, модель автоматически конвертирует данное низковероятностное будущее в высоковероятностное. Но даже в этом случае, когда мы заходим далеко в будущее, вариант, на рассмотрении которого мы настаивали, может упасть в вероятности, если данная экзогенная переменная была введена лишь в одной временной точке.
С точки зрения модели, никогда не бывает одного-единственного варианта будущего. Существует большое число возможных вариантов, ответвляющихся и все больше отклоняющихся друг от друга, чем дальше мы заглядываем вперед во времени. В итоге то, что модель выдает нам как будущее — это просто тот его вариант, которому модель приписывает наибольшую вероятность. — Алекс сделал паузу. — Вид у тебя что-то не слишком радостный.
— А чему мне радоваться? Ты рассказываешь мне, что мы славно продвинулись, и мы представляем отчет моему начальнику, начальнику моего начальника и начальнику начальника моего начальника, где обо всех этих вещах говорится так, будто это слово Божье, доставленное со священной горы. А теперь ты заявляешь, что то, о чем они услышали, было всего лишь одной из миллиарда триллионов вероятностей.
— Нет. На самом деле модель намного умнее. Все возможные варианты будущего будут прогрессировать, и по мере своего продвижения они будут отклоняться друг от друга. Это неизбежно. Можешь представить себе эти варианты будущего как фотоны, образующие конус, который расширяется по мере удаления света от своего источника. Но если ты суммируешь абсолютно все вероятности для абсолютно всех вариантов, ты должна получить единство — некое будущее все же должно случиться. Модель рассматривает тысячи вариантов будущего, для которых вычисленные вероятности наибольшие, и производит оценку дисперсии. Насколько конус тех вероятных вариантов будущего расширился во времени? Если число, которая модель вычисляет, окажется выше заранее установленного значения, тогда модель выдаст сообщение, что с данными параметрами будущее представляется неопределенным.
— Но такого никогда не происходит. По крайней мере, такого не случалось ни в одном из прогонов, за которыми я наблюдала.
— Это хорошие новости, а не плохие. Это означает, что все вероятные варианты будущего достаточно схожи, а это свою очередь представляет собой причину для веры в нашу модель. Маловероятные варианты будущего со временем выгружаются, если только мы не настаиваем на их рассмотрении посредством введения экзогенных переменных. Чего я не ожидал и с чем у меня возникла проблема, пока я находился в режиме «моментального интерактива», так это с тем, что во время прогона программы я оказался способен воспринимать другие варианты будущего — возможно, даже невероятные. Им просто не хватало времени, чтобы выгрузиться. — Алекс чувствовал, как эти варианты бродят у него в голове. Кометные дожди, дезинтегрирующие симбионты, обнаружение внеземного разума, загадки на Тритоне...
— Итак, наиболее вероятные варианты будущего очень похожи друг на друга, — заключила Кейт. — А ты в самом конце по-прежнему взаимодействовал с моделью. Ты должен был их увидеть. Как они выглядели?
Она лучилась одновременно тревогой и надеждой. Алекс на мгновение задумался, не дать ли ей тот ответ, который она хочет услышать, но потом решил, что отчеты об этом прогоне все равно откроют всю правду.
— Ничего утешительного они нам не предлагают, — сказал он. — Результат абсолютно тот же, что и раньше: через столетие ни одного живого человека не останется. Солнечная система будет пустой и безжизненной.

17.

Через три часа, когда Алекс вышел из неестественного приподнятого состояния от форсажа Нейрлинга, собственная голова стала казаться ему давленой дыней. Потребовалось бы много дней, чтобы разобраться со всем потоком сгруженной в него информации — даже если бы он не оказался в послефорсажной яме. Худшее, что можно было в таком состоянии предпринять, это посетить нелегкий семейный совет, и Кейт не замедлила ему об этом сказать.
— Никогда не слышала большей глупости. — Она заставила Алекса съесть миску супа, а теперь сидела на краю кушетки, держа его голову у себя на коленях и гневно на него взирая. — Тебе следует оставаться в постели.
— Я бы очень хотел. Разве я сейчас не здесь? — Алекс во всю длину вытянулся на кушетке. — Но пойми, Кейт, я обязан. Я обещал семье.
— К черту эту семью. Все они дьявольски эгоистичны и никогда ничего для тебя не сделают.
— А я и не хочу, чтобы они что-то для меня делали. Они много лет пытались устроить меня на всякие должности в «Лигон-Индустрии», которые совершенно меня не устраивали. — Болеутоляющие, которые Алекс принял, похоже, не помогали. Они только углубляли послефорсажную яму и почти лишали его возможности размышлять. — Но я должен пойти на этот совет. Я сказал, что буду там в четыре часа.
— Тогда давай я им позвоню и скажу, что в четыре часа тебя там не будет. Я буду просто счастлива это для тебя сделать.
В чем Алекс нисколько не сомневался. Гнев Кейт не уменьшился со времени принесения им извинений, но теперь он, похоже, перекинулся с Алекса на остальную часть его семейства.
— Пойми, Кейт, если ты поговоришь с Проспером Лигоном или с моей матушкой, ты не просто сообщишь им, что я не смогу прийти на совет. Ты их не иначе как взбеленишь. А потом ты потеряешь свою работу.
— Чушь. Я не потеряю свою работу.
Алекс отметил, что Кейт не стала отрицать того, что она их наверняка взбеленит.
— Точно тебе говорю, — сказал он. — Твоя работа окажется под угрозой. Причем это не будет какая-то прямая угроза, с которой мы что-то сможем поделать. Загадочный нажим придет откуда-то сверху. «Лигон-Индустрия» существует очень давно. У нее столетняя репутация.
— Гм.
Этот звук Алекс принял за знак согласия. Кейт была в высшей степени сообразительна, когда дело касалось взаимодействия государства с частным капиталом. Она лучше него знала, чего старая компания с хорошими связями может добиться в плане политического влияния.
Алекс сел на кушетке.
— Уже четвертый час. Я должен идти.
Когда он стал нашаривать свои ботинки, Кейт нахмурилась, но уже не стала пытаться его удержать.
— Просто будь с ними тверд, — сказала она. — Сразу скажи им нет. Они не смогут тебя заставить.
Последнее высказывание лишь демонстрировало то, как слабо она представляла себе семью Лигонов. Однако Кейт внимательно за ним наблюдала, и Алекс осторожности ради не стал облачаться ни в одну из традиционных одежд, обычно считавшихся необходимыми для семейного совета.
Кейт это заметила и одобрительно кивнула.
— Вот это правильно. Если они будут плохо с тобой обращаться, просто наплюй на всю эту семью. Пошли их к черту, любимый. Я знаю, как скверно ты себя чувствуешь, но помни одно: даже если все мозги вытекут у тебя из ушей, ты все равно будешь в сто раз умнее кузена Гектора.
Быть в сто раз умнее кузена Гектора особым утешением не казалось. Куда более важным было обращение «любимый» и краткий поцелуй Кейт на прощание.
Длинная поездка от квартиры Кейт до корпорации Лигонов осталась каким-то смутным пятном. Алекс лишь раз вышел из ступора, когда в одном из быстрых транзитных коридоров мимо него проплыла мерцающая реклама.
Потрясающие новости!
Только в «Парадигме».
Секретное сообщение в Ганимедский архив!
Чужаки уже в пути!
Хорошо информированный источник сообщает, что со станции в юпитерианской точке Л-4 было передано сообщение, где говорится о том, что в Солнечную систему скоро прибывают чужаки. Принесут ли они мир? Принесут ли они войну? Все подробности прямо сейчас можно узнать в инфостудии «Парадигма».
Алекс не испытал ни малейшего побуждения поддаться рекламе и поискать связи с инфостудией «Парадигма». Объявление скорее показалось ему указанием на что-то у него в голове. Один из вариантов будущего, рассмотренный и отвергнутый предсказательной программой, включал в себя принятие послания со звезд. Судя по всему, этот вариант оказался отброшен в пользу другого, более предпочтительного, но он возник на ранней стадии прогона. Могло ли это быть настолько рано — в тот самый день, когда прогон выполнялся?
Не следовало ли ему передумать и заинтересоваться? Насколько старым было то «секретное сообщение», о котором кричала «Парадигма»? Алекс знал, что это одна из самых сенсационных инфостудий, где «потрясающие новости» порой могли иметь десятилетнюю давность.
Впрочем, что бы Алекс ни собирался в связи с этим предпринять, теперь ему пришлось бы повременить, ибо он уже приближался к бронзовым двустворчатым дверям корпорации Лигонов. Уставившись в размещенную на уровне глаз камеру, которой предстояло распознать образ его сетчатки, он подождал, пока тяжелые двери неслышно раскроются. За ними его ожидал Факс третьего уровня, а также, в вящему изумлению Алекса, дядя Каролюс.
Обычно у дядюшки не находилось для него времени. Сегодня же Каролюс изучил бледное как полотно лицо Алекса, откровенно ему подмигнул и сказал:
— Ну что, приятель, славно отметился? Судя по твоему виду, она сущая тигрица.
Затем дядюшка провел озадаченного Алекса в конференц-зал.
Только пять позиций были отмечены на овальном столе с мраморной столешницей, включая сиденье для Алекса. Это был плохой знак. Отсюда вытекало, что на совете будут присутствовать только самые старшие члены семьи. Кроме самого Алекса, который определенно старшим не являлся, там находились Лена, дедушка Проспер, дядюшка Каролюс и двоюродная бабушка Кора. Алекс тут же отметил одно важное упущение.
— А где двоюродная бабушка Агата?
Он адресовал свой вопрос матушке, но ответил на него Проспер Лигон.
— Агата нездорова.
— Вы хотите сказать, что она больна. Но ведь она не может заболеть.
Двоюродная бабушка Агата, как она сама с готовностью подчеркивала, являлась одним из главных успехов программы «Симбионт». Пять лет тому назад она была слабой и дряхлой столетней старухой. Теперь же, в возрасти ста десяти лет, Агата наслаждалась активной общественной и половой жизнью.
Древняя ослиная голова Проспера неохотно кивнула.
— К сожалению, должен это признать. Агата больна. И нам еще только предстоит выяснить, насколько серьезно.
Тон дедушки был скорбным, но Алекс подметил, как блеснули его желтоватые зубы. История двоюродной бабушки Агаты широко использовалась в рекламных материалах компании «Сильва-Симбионты». Особенным успехом пользовались ее фотографии до и после преображения в симбионты, а также сопутствующий риторический вопрос: «Что вы предпочитаете: быть молодым и здоровым или старым и больным?»
Было очевидно, в каком направлении устремлялись мысли и надежды Проспера Лигона. Если бы двоюродная бабушка Агата и впрямь заболела — или, того лучше, умерла, — это определенно сбило бы спесь с «Сильва-Симбионтов» и снизило бы объем их продаж. А «Сильва» как раз являлась одной из тех компаний, чей рост опустил «Лигон-Индустрию» на самое дно первой десятки наиболее успешных корпораций в Солнечной системе.
— Однако, — продолжил Проспер, — состояние Агаты не имеет отношения к теме нашей сегодняшней встречи. Должен, Алекс, с прискорбием тебе сообщить, что мы получили от Сайруса Мобилиуса самое что ни на есть огорчительное сообщение. Прежде чем мы начнем, я хочу спросить, не желаешь ли ты сделать по этому поводу какое-либо заявление?
Какое еще заявление? Алекс по очереди взглянул на все лица, но никакой подсказки не усмотрел. Правда, дядюшка Каролюс еще раз с намеком ему подмигнул.
— Честно говоря, не знаю, о чем мне предполагается сделать заявление.
— Очень хорошо. Раз ты решил изображать неведение, пусть так и будет. Несколько дней тому назад ты вместе с твоей матушкой отправился на встречу с Сайрусом Мобилиусом и его дочерью Люси-Марией. Когда Лена и Мобилиус ненадолго отлучились, ты, судя по всему, убедил Люси-Марию отправиться с тобой в увеселительную прогулку по нижним уровням Ганимеда. Такое название, как клуб «Эники-беники», что-нибудь тебе говорит?
— Да. Она меня как раз туда и привела.
— Люси-Мария утверждает обратное. В клубе «Эники-беники», как она настаивает, ты без ее ведома подложил какой-то модифицирующий поведение наркотик в ее в иных отношениях безвредную выпивку. Она ничего не помнит о дальнейших событиях — до тех пор, пока служба безопасности не обнаружила ее в неком частном заведении. Она находилась там абсолютно голая, на нее было совершено сексуальное нападение, и анализы показали присутствие в ее теле множества разнообразных наркотиков. Люси-Марию доставили домой, где она рассказала своему отцу, что, хотя она не может утверждать этого с уверенностью, именно ты был виновной стороной, а с остальными, присутствовавшими в клубе, она даже толком не разговаривала. Хотел бы ты теперь сделать заявление? Хотел бы ты, в частности, чтобы мы потребовали проведения анализа ДНК для установления того, что не ты являлся персоной, подвергшей ее насилию?
Алекс покачал головой. С его точки зрения, подвергнуть Люси-Марию насилию попросту не представлялось возможным, ибо она всегда оказывалась в двух шагах впереди тебя. Но вряд ли стоило рассказывать об этом семье. Что же касалось анализа ДНК, то здесь у Алекса имелись блестящие шансы сесть в лужу. Он не был уверен, со сколькими персонами он в ту ночь занимался сексом, зато был чертовски уверен, что не с одной.
Проспер Лигон, упираясь взглядом в столешницу, и словно бы обращаясь вовсе не к Алексу, а к ней, продолжил:
— Если тебе со своей стороны больше предложить нечего, нам придется признать твою вину.
Двоюродная прабабушка Кора уставила на Алекса каменно-укоризненный взор.
Лена Лигон сказала:
— Ах, мой дорогой, я так в тебе разочарована.
А дядюшка Каролюс поинтересовался:
— Слушай, а как она вообще?
— Нет нужды говорить, — продолжил Проспер Лигон, — что Сайрус Мобилиус теперь считает Алекса Лигона беспутным повесой, совершенно неподходящим в качестве брачного партнера для его невинной дочери.
Слово «невинный» все-таки Алекса достало. Голова у него дьявольски раскалывалась, а тут его вдобавок ни за что ни про что распинали. Он припомнил совет Кейт: «Наплюй на всю эту семью. Пошли их к черту». Но теперь они его самым натуральным образом оплевывали. И Алекс взорвался:
— Для его невинной дочери! А Люси вдобавок не сказала, что я ее самым первым оттрахал? Потому что если сказала, то это гнусная ложь! Ручаюсь, мужчин у нее было больше, чем сейчас на центральном ганимедском эскалаторе толпится!
Двоюродная бабушка Кора ахнула, дядюшка Каролюс загоготал, а Проспер Лигон ядовито заметил:
— Мы не расспрашивали Сайруса Мобилиуса на предмет предыдущего сексуального опыта его дочери. И даже не намеревались. Элементарный итог данного дела, Алекс Лигон, таков, что ты подвел свою семью. Теперь, если мы надеемся заключить союз с империей Мобилиуса, нам придется искать его другими способами. И к счастью, подобный вариант, кажется, становится возможен. Люси-Мария, судя по всему, весьма заинтересована твоим кузеном Гектором.
— Гектором? — удивился Алекс. — Но он же полный идиот!
— Ну-ну, — вмешался Каролюс. — Ты, между прочим, о моем сыне разговариваешь. Хотя не сказал бы, что я с тобой не согласен. Но Сайрус Мобилиус — заботливый отец, и если все пойдет как надо, он согласится.
— Если? — прорычал Проспер. — Это «если» для меня новость. Я полагал, что согласие Мобилиуса уже достигнуто.
— Дело не в нем. Дело в ней.
— Люси-Мария артачится?
— Не совсем. Но кто-то вбил ей в голову совершенно придурочную идею. Она хочет, чтобы Гектор «себя проявил».
— В том смысле, что он может детей иметь?
— Черт побери, нет. Если бы Люси-Марии требовалось всего-навсего доказательство его плодовитости, я бы ей целую кучу предоставил. Я за его «ошибочки» по всему Ганимеду расплачиваюсь. Нет, Люси-Мария хочет, чтобы он совершил какое-то великое и благородное деяние.
— Какого рода деяние?
— А хрен его знает. — Дядюшка Каролюс нахмурился. — Но поехать куда-нибудь на лошади и угрохать огнедышащего дракона он вроде как не может. Гектор говорит, что он сам хочет об этом поразмыслить и придумать что-то ценное для семьи. Вот только насчет поразмыслить у него хуже всего. Думает тут как раз Алекс.
— Думать-то он думает, но толку от этого мало. — Проспер Лигон снова повернулся к Алексу. — Ты задолжал семье некую исключительную услугу в качестве компенсации за то, что ты натворил.
— Я не натворил ничего такого, что Гектор уже сотню раз не проделал.
— Сравнение с твоим кузеном в данном случае не в твою пользу. Он, по крайней мере, делает для семьи, что может. Я скажу тебе, чего именно мы от тебя ожидаем. Мы как раз обсуждали это перед твоим прибытием. — Проспер обвел взглядом стол, получая от всех одобрительные кивки, а затем продолжил: — Ты присутствовал на нашем последнем семейном совете, когда было принято решение согласиться на контракт второй фазы проекта «Звездное семя». Наша выгода от этой работы — а также, если быть откровенным, судьба самой «Лигон-Индустрии» — зависит от получения прав на промышленные операции в системе Сатурна. Эти права тесно связаны с арендой маленького спутника под названием Пандора. Припоминаешь ты этот вопрос — или ты весь тот совет о похотливых наслаждениях грезил?
— Вы меня с Натали и Рашелью, моими помешанными на сексе кузинами перепутали. Я прекрасно помню все, что на том совете говорилось. Натали и Рашели предполагалось войти в контакт с текущим арендатором и трахать его до тех пор, пока он не забудет, где верх, где низ, и какой теперь день недели. Я был всего лишь второстепенной поддержкой. А что случилось? Неужто наши близняшки-нимфоманки забастовали?
Грубые слова и сексуальные ссылки не оказали на Проспера Лигона никакого эффекта. Голова старого осла покачнулась — словно бы скорее от грусти, чем от гнева, — и дедушка Проспер сказал:
— Оскорбления близких членов семьи не могут компенсировать твоего собственного провала, Алекс. Или ты отрицаешь, что у тебя есть семейный долг и семейная ответственность?
— Я всегда старался для семьи, как мог. Сам факт того, что я нахожусь здесь, где у меня нет никакого желания пребывать, это доказывает.
— Очень хорошо. Теперь у тебя есть еще одна возможность это доказать. Натали и Рашель, по той или иной причине... — тут Проспер Лигон сухо кашлянул, — оказались неспособны организовать встречу с текущим арендатором Пандоры. Оценивая некоторые дошедшие до нас слухи, а также учитывая интересы и натуру арендатора, мы считаем, что у тебя есть лучший шанс на успех. Мы хотим, чтобы ты взял на себя эту задачу.
Сюрпризом для Алекса это не стало — загадочный билет в систему Сатурна служил достаточно откровенным намеком.
— Вы хотите сказать, это потому, что он компьютерами и компьютерными моделями интересуется? Если он настоящий отшельник, этого будет недостаточно. В Солнечной системе есть десятки компьютерных модельеров, но он не согласится встретиться ни с одним из них. Он определенно не согласится встретиться со мной. — Подумав о своей предсказательной модели в ее нынешнем катастрофическом состоянии, Алекс продолжил: — Даже если он согласится со мной увидеться, в данный момент у меня просто нет возможности куда-то отбыть. Моя работа находится на критической стадии.
Лена Лигон покачала головой и самым что ни на есть сладчайшим и урезонивающим голосом произнесла:
— Ах, Алекс, дорогой Алекс, удостой же нас хоть небольшого доверия. Поверь, мы знаем, что делаем.
Проспер Лигон поднял голову и добавил:
— Твоя мать, Алекс, гораздо мудрее тебя. Она понимает одну вещь, которой ты, судя по всему, не понимаешь, а именно: у «Лигон-Индустрии» есть влияние и связи, которые простираются до высочайших уровней правительства системы Юпитера. Признаешь ли ты истинность данного утверждения?
Не более часа тому назад Алекс вдалбливал эту же самую идею в голову Кейт Лонакер. Он кивнул.
— Мы чувствуем, что твой внеочередной отпуск, чтобы провентилировать упомянутый вопрос на Пандоре, получит одобрение. Мы всего лишь просим тебя навестить текущего арендатора и аргументировать нашу позицию.
— А если он не захочет со мной встретиться?
— У нас есть серьезные основания полагать, что захочет. Могу еще раз упомянуть о том, что мы обладаем корпоративными ресурсами, масштабы которых ты, судя по всему, недопонимаешь и недооцениваешь.
У Алекса уже был готов ответ. Он собирался сказать, что возьмет на себя данную задачу в надежде на то, что это позволит ему поскорее смыться с семейного совета. Но тут дверь в конференц-зал резко распахнулась.
Все повернули головы. На пороге стояла двоюродная бабушка Агата. Ее одежда оставалась достаточно официальной по стилю, однако блузка, которой недоставало обычной, тщательно подобранной броши, была распахнута, обнажая идеально оформленную грудь.
— Что, без меня начали? — сказала Агата. — Упадок хороших манер — очевидный симптом этой декадентской эпохи. — Она достаточно бодро прошла вперед, но какими-то странными, боковыми движениями, точно больной краб.
Пока двоюродная бабушка Алекса занимала свое место за столом, дядюшка Каролюс внезапно сказал:
— Мы думали, ты заболела.
— Чушь. Ну, и какое дело у нас первое по порядку?
Она обращалась к Просперу, но ей ответила Лена Лигон:
— Послушай, Агата. Что-то не так. Ты желтая.
Как только его матушка об этом сказала, Алекс и сам это заметил. Кожа двоюродной бабушки Агаты была слегка желтоватого оттенка, но по-настоящему это демонстрировали ее глаза. Обычно белки их были абсолютно чистыми, даже с некоторым намеком на голубизну, которая говорила об идеальном здоровье. Теперь же эти белки были мутно-желтыми, чуть ли не бурыми.
— Чушь, — снова сказала Агата. — Ты, Лена, вечно что-то воображаешь.
— Ты сказала мне, что больна. — Проспер Лигон встал из-за стола и подошел к ней. — Предполагалось, что ты отправишься в «Сильва-Симбионтов», чтобы тебя там осмотрели. Ты там была?
— Нет. Абсолютно пустая трата времени. Я превосходно себя чувствую. — Агата прижала руку к правому боку, как раз над грудной клеткой. Алекс заметил легкое дрожание ее пальцев.
Тогда он оглядел остальных. Они, похоже, понятия не имели, в чем тут дело.
— Бабушка Агата, вам больно?
— Понятное дело, нет.
Разумеется, ее ответ не стал сюрпризом. Одно из преимуществ симбионта заключалось в том, что один из внутренних организмов заботился о болевых симптомах, пока другие латали повреждение.
— Это материнская двуустка, — заключил Алекс. И, когда остальные тупо на него воззрились, продолжил: — Такая большая ерундовина вроде червя, которая над печенью симбионта сидит. С ней что-то не так. Может статься, она даже издохла. Взгляните на симптомы. У бабушки Агаты желтуха, потому что ее печень как следует не разлагает желчь. И я также думаю, что ее печень порядком распухла — там, где она руку прикладывает.
— Чушь. Я отлично себя чувствую. — Но словам двоюродной бабушки Агаты недоставало обычной четкости, и она уже клонилась набок в кресле.
Проспер, без всякого намека на спешку, произнес:
— Данный семейный совет закончен. Каролюс, Алекс, помогите мне. Кора, вызови скорую помощь.
— От кого?
— От «Сильва-Симбионтов», конечно. Это их ответственность.
Каролюс сказал: «Ха! Вот тебе и «Сильва». Полетели ее триллиончики», после чего подошел к другому боку Агаты.
Алекс был менее расторопен. Он наблюдал за своей матушкой. На ее идеальном лице он впервые в жизни заметил неприкрытую тревогу и ужас.
— Они сказали, с ней будет полный порядок.
Кейт помедлила с зажженной спичкой в руке.
— Кто «они»?
— «Сильва-Симбионты». Очевидно, гибель одной из крупных двуусток редка, но это уже случалось раньше. Они вынут ее из бабушки Агаты, вставят запасную, и она будет как новенькая.
Кейт зажгла свечу и задула спичку.
— Что-то в таком роде они и должны были сказать, разве нет? Либо все замечательно, либо им придется признать, что в преображении в симбионты таится некая фундаментальная опасность.
По возвращении Алекса она приветствовала его бурным признанием: «Я тут все думала и думала. Ты должен мне все-все рассказать». Еще более откровенными, чем слова Кейт, были ее одежда и обстановка в квартире. Они носила обтягивающий брючный костюм бледно-голубых тонов, прекрасно демонстрирующий ее фигуру и подчеркивающий цвет ее глаз. Свет был приглушен, а на кухне дымилось ароматное блюдо в керамическом горшочке. На том месте, где должен был сесть Алекс, стояла бутылка виски и графин талого льда с Каллисто — напитки, которые он предпочитал любому вину несмотря на все усилия Кейт «привить ему вкус». Стол был убран свечами, побегами плюща, а также листочками венерина башмачка. Зная приверженность Кейт языку цветов, Алекс заглянул в справочную базу данных, пока она вынимала горшочек из плиты. «Побег плюща, с усиками: усердие в доставлении удовольствия». И «Венерин башмачок: завоюй меня и сохрани». И то, и другое Алекса очень даже устраивало. Он не собирался поминать недавнее прошлое, если бы сама Кейт этого не сделала.
— Я думаю, что быть симбионтом опасно, — сказал Алекс. — У меня были по поводу них какие-то странные видения, когда я находился внутри предсказательной модели. — Он решил, что именно так следует об этом сказать. Он действительно находился «внутри» модели, когда она прогонялась, и «видения» также казались более уместным словом, чем «факты». Все, что Алексу удалось сохранить после выхода из модели, оставалось страшным беспорядком перепутанных во времени впечатлений.
— Хочу тебе, впрочем, еще об одном сказать, — продолжил он. — После того, как мы покинули «Сильва-Симбионтов», дядюшка Каролюс забавное признание сделал. «Они в дерьме по уши и даже нырнуть не могут, — сказал он. — У нас есть видеозапись семейного совета, где Агата плетется как краб и на вид желтее банана. Я позабочусь о том, чтобы эти веселые картинки завтра же в СМИ оказались — как досадная утечка, естественно. Мы заявим, что понятия не имели о том, как они за стены «Лигон-Индустрии» вышли».
— Грязная тактика. — Кейт снова наполнила бокал Алекса. — Что я тебе говорила? Везде, где кучи денег, там и теневые методы бизнеса.
Они сидели друг напротив друга за таким маленьким столиком, что их колени неизбежно соприкасались.
— Ну ладно, — продолжила Кейт. — Одни лишь главные события меня не устраивают. Расскажи мне все подробности. Опиши каждую секунду начиная с того момента, как ты вошел в «Лигон-Индустрию», и кончая тем, как ты оттуда вышел.
Это была трудная задача, но Алекс сделал все, что мог. Он славно поел, прилично выпил и говорил беспрерывно, пока Кейт потягивала вино и молча слушала. Раз она нахмурилась, когда Алекс сказал, что не стал отрицать секса с Люси-Марией или еще с кем бы то ни было в «Эниках-бениках». Зато Кейт хлопнула в ладони от восторга, когда он упомянул о том, что вспомнил ее совет: «Наплюй на всю эту семью. Пошли их к черту» — и описал свою вспышку гнева.
— Браво, Алекс. Именно этого они и заслуживают.
— Очень может быть. Но в дальнейшем я уже не так твердо держался. Если я получу одобрение на несколько дней отпуска, я дьявольски обязан попытаться увидеться с тем чудаком, что на Пандоре болтается. Я этого делать не хочу, но отказаться никак не мог.
— Больше об этом не думай. Я шепну словечко начальству, что твое присутствие в лаборатории жизненно необходимо. Собственно говоря, так оно и есть.
— Сомневаюсь, что у тебя это получится. Проспер Лигон говорил очень уверенно. Он всегда заранее свою диспозицию проверяет. — Тут у Алекса возникла еще одна мысль. Он рассказал обо всем, что случилось с тех пор, как он прибыл в корпорацию Лигонов, но не охватил тот период, пока он туда добирался. — Послушай, Кейт, по пути на семейный совет я какую-то новостную рекламу заметил. И тут же вспомнил что-то схожее в предсказательной модели. Ты ничего не слышала о посланиях со звезд?
— По обычным каналам ничего такого не было.
— Там и не должно было быть. Это был экстренный выпуск «Парадигмы».
— Тогда это скорее всего мусор. Хочешь, чтобы я проверила?
— Если не трудно. — Алекс не сказал «если сможешь». Кейт так работала в сети, как у него никогда не получалось. — Только не сейчас.
— Конечно, не сейчас. Ты уже с едой закончил?
— Да.
Кейт положило руку на горлышко бутылки.
— А с выпивкой?
— Не совсем. — Алекс вдруг понял, что голова у него уже не болит. Он чувствовал себя хорошо — и умственно, и физически. Тогда он изъял у Кейт бутылку. — Еще бокальчик — для медицинских целей. Знаешь этимологию слова «виски»? Оно происходит от кельтского слова «асквибэ», что значит «живая вода». Старожилы на Земле знали, о чем они говорят.
— Только не пей слишком много. Знаешь, что еще твои старожилы про алкоголь говорили? «Спиртное повышает желание, но портит исполнение».
Таким образом отметались в сторону все вопросы насчет того, что будет дальше. Беспокоиться на этот счет Кейт не следовало. Потянувшись под стол, Алекс сжал ее колено. День был долгий и во многих отношениях кошмарный, зато ночь ожидалась просто волшебная.
Если и дальше заимствовать у старожилов, то, пожалуй и это: «Все хорошо, что хорошо кончается», И еще вот что: «Нерожденное завтра и мертвое вчера — что о них заботиться, когда сегодня сладкое?» Не говоря уж о таком: «Распутная голова распутный хвост порождает».
Алекс не понимал, что говорит вслух, пока Кейт очень твердо не вынула у него из руки бутылку.
— Когда ты начинаешь цитаты бормотать, это значит, что с тебя уже довольно.
— Я замечательно себя чувствую.
— Очень хорошо. Замечательно себя чувствовать не запрещается. — Кейт поставила бутылку на боковой столик и протянула руку, чтобы поднять Алекса на ноги. — А вот что Алексу Лигону запрещается, так это завтра утром сказать мне, что он не знает, с кем этой ночью сексом занимался.

18.

Гудение наверняка производила Магрит Кнудсен, снова пытаясь до него добраться. Как пить дать опять насчет этой инфернальной семейки Лигонов и необходимости для Совы с ними встретиться. Но на сегодня Свами Савачарья уже испытал все раздражение, какое только мог себе позволить. Тогда он установил линию с минимальной скоростью передачи информации из внешнего мира, специально рассчитанную на то, чтобы вконец достать и обозлить любого звонящего человека, и удалился в безопасное одиночество Цитадели.
Пора было список «четыре-сигма» рассмотреть.
Этот список автоматически составлялся личными программами Совы в их постоянном поиске по всей Солнечной системе аномалий достаточно невероятных, чтобы их особо отметить. Название «четыре-сигма» было, как прекрасно понимал Сова, весьма обманчивым. Оно предполагало, что его интересуют предметы, имеющие всего лишь один шанс из десяти тысяч на существование, что было истинной правдой. Однако данное название также подразумевало, что подобные события имеют нормальное распределение, что определенно являлось неправдой.
Сова был слишком ленив, чтобы выдумывать более подходящее название. Он знал, чего он хочет от программы, да и в любом случае следующий шаг оставался целиком за ним, никоим образом не подлежа количественной оценке. Сова искал связи между пунктами списка «четыре-сигма», дабы умножить шансы и обратить вероятность из одной десятитысячной хотя бы в одну трехсотую.
Прошло уже несколько дней с тех пор, как он в последний раз изучал список, и несколько новых пунктов привлекли его внимание.
1) Некто запрашивал у Центрального транспортного управления разрешение на высокоскоростной транзит между юпитерианскими точками Л-4 и Л-5, что являлось беспрецедентным событием в опыте программы, а также в опыте Совы. Он поставил вопросительный знак, чтобы проследить за полетом.
2) Стремительное падение на пять процентов имело место в общей оценке корпорации «Сильва-Симбионты», совпадающее по времени с заявлением о рекордно высоких прибылях. Это определенно была аномалия, причем не имеющая очевидного смысла, однако Сова слишком хорошо в этом разбирался, чтобы тратить время на лишние раздумья по этому поводу. Еще подростком он пришел к тому выводу, что значение, присвоенное корпорации инвесторами, представляет собой случайное блуждание, модифицированное внутренней информацией.
3) Произошла рекордного размера солнечная вспышка, на четверо суток удвоившая интенсивность солнечного ветра по всей системе. Сова и это проигнорировал. Такое событие определенно являлось аномальным, однако даже в самом своем параноидном настроении Сова не склонен был подозревать Солнце в активном вмешательстве в человеческие дела.
4) За последние шесть суток в Сети Головоломок на уровне Мастеров не появилось ничего нового.
Это заставило Сову сесть прямее и задуматься. Он был слишком занят собственными заботами, чтобы отслеживать текущую активность Сети Головоломок, но в прежнее время ни одного столь длинного интервала без по меньшей меры одной новой проблемы на уровне Мастеров не случалось. Что-то должно было происходить, и Сову не на шутку раздражало то, что он не был в эти события вовлечен. Тогда он поставил еще один вопросительный знак, чтобы проследить за данной тенденцией и посмотреть, когда она закончится. Если же она не закончится, программа должна была через день-другой его предупредить.
5) О меньшем числе человеческих рождений сообщалось для одного дня предыдущего месяца по сравнению с любым другим днем за целое десятилетие. Сова бросил быстрый взгляд на значения для дней до и после и стер данный пункт из списка. Здесь он усмотрел простую работу законов вероятности. Статистический максимум и минимум с необходимостью должны были наблюдаться в какой-то день, и только если бы этот образчик проявился снова, он стал бы достоен дальнейшего рассмотрения.
Сова уже было настроился стереть также и следующий пункт — сильнейшую вулканическую активность Ио, безусловно коррелирующуюся с солнечной вспышкой, — когда медленный, булькающий голос послышался из динамика, подсоединенного к внешней линии с низкой скоростью передачи информации.
В-п-у-с-т-и-т-е.
Ни один человек не смог бы так замедлить темп своей речи и по-прежнему остаться внятным. Сова повысил скорость подачи данных на линии.
— Морд?
— А кто еще, по-вашему? — отозвался ядовитый голос. — Ну, дайте же мне наконец пристойную скорость.
— Только не в среде Цитадели. Потребуется некоторое время, чтобы закрыть Цитадель, а затем я перейду в Невод и вас приму.
— Ну да, конечно, чего торопиться? Секунда времени на ваших всего лишь заставит меня почувствовать, будто я год прождал.
— Не особенно вам сочувствую. Вы многозадачны, и мы оба это знаем. У вас есть для меня полезная информация?
— Понятное дело, нет. — Цитадель закрылась, Невод открылся, и мрачная длинноносая физиономия Морда появилась на экране. — Я просто пришел компанию вам составить. Выпьем по капельке?
— Ну-ну, Морд, такой сарказм вам не к лицу. Что вы узнали?
— Сначала вы. Что там у вас?
— Касательно Надин Селасси и того мальчика, который с ней был?
— Сами знаете. Нечего тут ваньку валять.
— Я изучил орбитальные геометрии и пришел к выводу, что с высокой степенью вероятности местом их назначения, когда они покинули астероид Геральдик, стал Марс. Имевшийся у них корабль обладал способностью к планетарному приземлению, что само по себе важно. Однако... — Сова поднял руку, лишая Морда всякой возможности его перебить, — Марс мог стать не более чем отправным пунктом. Ведение регистрации на Марсе поразительно быстро вернулось в норму. Можно с уверенностью сказать, что ни один человек, соответствующий физическому описанию Надин Селасси, не присутствовал на планете через пять лет после окончания Великой войны.
— Итак, либо они умерли на Марсе, либо оттуда убрались. В любом случае, мы снова теряем их след.
— Возможно, и не теряем. Я сделал еще один шаг вперед. Предположим, что они покинули Марс в какой-то момент трехлетнего интервала после их отбытия с Геральдика. Каким тогда стало бы возможное место их назначения? Некоторые мы с легкостью можем вычеркнуть. Возвращение на Пояс в его разгромленном состоянии означало бы неминуемую смерть. Они могли бы направиться в систему Юпитера, но там их прибытие определенно было бы отмечено. Даже если бы они отправились в один из лагерей для беженцев на Каллисто, их присутствие и состояние также оказались бы зарегистрированы. Я просмотрел архивы и не обнаружил там никаких признаков того, кто мог бы быть Надин Селасси. Все, что находится за системой Юпитера, скажем, один из спутников Сатурна, в конце Великой войны не смогло бы обеспечить им проживания. Таким образом, остается одна возможность.
— Земля, — скрипучим голосом произнес Морд. — Черт побери, они на Землю отправились. Надин Селасси, должно быть, совсем обезумела. Эта проклятая планета была в то время грудой развалин.
— Возможно, не столько обезумела, сколько отчаялась. Я снова изучил орбитальную механику. Землю было бы относительно легко сравнить с любым из вариантов, о которых я упомянул. Кроме того, Земля не подверглась полному опустошению. Северное полушарие действительно было обращено в руины, однако южное уцелело.
— Только вот если бы они там приземлились, кто-то сделал бы об этом отметку. Их прибытие значилось бы в архивах. Я так понимаю, что его там нет, иначе вы бы сразу к нему перешли и лишний раз мне мозги не компостировали.
— Никакого подобного прибытия зарегистрировано не было. Для меня это говорит лишь о том, что они, скорее всего, приземлились в северном полушарии.
— Прямо в гуще тех тератом, которых туда сбросил Пояс? Вы как пить дать шутите. Им там пришлось бы куда хуже, чем на поверхности Луны.
— Не совсем так. В северном полушарии подбирали уцелевших. Не столь многих и никого, кто по возрасту и описанию соответствовал бы Надин Селасси. Однако было спасено несколько тысяч человек.
— Это слишком много.
— Нет, если мы ограничим сферу нашего внимания маленькими детьми, что в данной ситуации выглядит логичным ходом. Я запросил банки данных на предмет всех детей младше десяти лет, кто был спасен на всей поверхности северного полушария Земли в соответствующий временной отрезок.
— Сова, я просто поражен. Вы и впрямь работали. А я тут думал, вы там сидите и онанизмом занимаетесь.
— Я, как вы выразились, работал. И теперь ваша очередь этим заняться, потому что дальше я продвинуться неспособен.
— Как так?
— Припоминая то, что вы рассказали мне про аномалии, обнаруженные при вскрытии умершей на Геральдике девочки, я попытался получить медицинские данные о всех детях, спасенных после окончания Великой войны в северном полушарии Земли. У меня есть их имена, однако любую другую документацию в какой-либо форме прямого доступа мне раздобыть не удалось. Она защищена досадными соображениями личной секретности. Вы, однако, способны подойти к данной проблеме с множества различных углов...
— Вас понял. Я почти всюду могу пролезть. Ладно, посмотрю, что мне удастся сделать. Теперь моя очередь. Как только я прибыл, вы сразу спросили, что у меня есть.
— И что?
— Я пошел другим путем. Вы мне плешь проели про Кладезь вооружения. Тогда я решил пойти и это дело поискать. Я знал, что нет никакой надежды в старых и установившихся базах данных, потому что вы и другие фанаты Великой войны годами их штудировали. Если я хотел что-то найти, искать следовало в новых, маленьких базах данных, которые стали интерактивными с введением в строй поисковых машин Невода.
— И вы его нашли? — В голосе Совы прозвучало редкое возбуждение.
— Нет, подобная удача мне не улыбнулась. Было бы уж слишком на такое надеяться. Но я все-таки обнаружил несколько очень странных клочков и обрывков. В частности, в дюжине разных мест я нашел упоминание о Надин Селасси. Большинство из них оказались просто списками персонала, занятого оружейными программами Пояса. Однако были два любопытных исключения. Первым стал список чего-то, названного «планетарным оружием». Я оставлю вам этот список, и вы сами сможете решить, что эта ерунда из себя представляет, но похоже, что словосочетание «планетарное оружие» использовалось для проведения различия с оружием открытого космоса. Но это все равно странное наименование, поскольку большая часть оружия может использоваться всюду, как на поверхности планеты, так и в космосе.
— Если только данное оружие не было разработано для поражения чего-либо, что в космосе не обнаруживается — скажем, растений или животных. Оружием подобного рода стали использованные на Марсе «вселенские раздолбаи».
— Очень может быть. Вот только раздолбаи находились в другом списке Пояса — в том, где перечислялось оружие, предназначенное для использования против личного состава и материальной части. Но в том первом списке было кое-что еще более странное. Согласно ему, до окончания войны Надин Селасси «полностью закончила и протестировала» некое новое оружие. Оно было классифицировано как оружие планетарного разрушения. Вы можете подумать, что это была как раз одна из тех штуковин, которые вожди Пояса должны были использовать на Земле, на Марсе или даже на одном из населенных спутников Юпитера. Тогда вот вам мой вопрос: почему же они его не использовали? Если это и впрямь было оружие, способное уничтожить целую планету, его бы вполне хватило, чтобы закончить войну, победителем в которой сразу же после его использования стал бы Пояс.
— Возможно, полномасштабная версия так и не была произведена. Вы сказали, что оно было только протестировано.
— Нет. Судя по всему, рабочая версия, снабженная системой доставки, была готова к использованию.
Сова закрыл глаза и так долго сидел молча, что Морд в конце концов не выдержал:
— Эй, вы! Вы там, часом, не спать собрались?
— Никоим образом. — Сова открыл глаза. — Мне так же недостает объяснения, как и вам. Оружие, способное к разрушению в планетарном масштабе, законченное, протестированное и готовое к использованию. Заманчиво было бы предположить, что вожди Пояса воздержались от применения столь ужасного оружия по причинам гуманизма, но все, что мы знаем о Великой войне, говорит нам о том, что подобный милосердный мотив не может быть приложен к военным усилиям вождей Пояса. Они убили бы абсолютно всех людей на внутренних планетах и во всей системе Юпитера, если бы это позволило им выиграть войну.
— Итак, вы со мной согласны. У нас есть загадка.
— Действительно. Причем загадка, представляющая чисто абстрактный интерес, если бы не мое подозрение — нет, даже убеждение, — что это оружие не было уничтожено. Оно покинуло Пояс вместе с Надин Селасси, отправилось с ней на астероид Геральдик и далее... Но где же оно теперь?
— Вы меня поняли. Я позволю вам поломать голову над этой загадкой, а сам тем временем посмотрю, не удастся ли мне заполучить медицинские данные из земных архивов. Что-то еще? А то меня сейчас здесь не будет.
— Я только повторю мое более раннее предупреждение. Остерегайтесь. Весь компьютерный и коммуникационный профиль Солнечной системы изменился с тех пор, как Невод вошел в работу. Я могу зафиксировать существенную разницу, не будучи, правда, способен определить ее или оценить количественно.
— То же самое здесь, но еще явственнее. Я привык перемещаться свободно, а теперь приходится смотреть, куда прыгаешь. Я с некоторых пор вообще не перемещаюсь и не получаю доступ к новому информационному файлу, заранее все не проверив. Ищите меня здесь через неделю или больше. Если меня не будет, можете считать, что меня что-то сцапало. Беда в том, что я толком не знаю, что меня может сцапать.
Косоглазая физиономия Морда исчезла с дисплея, оставляя Сову в странном беспокойстве. Морд был всего лишь программой; верно, куда более сложной, чем большинство программ, но все-таки не более чем пятью миллионами строчек алгоритма и кода.
С другой стороны, можно ли было сказать что-то большее о человеческом сознании? Утрата Морда стала бы столь же скорбной, что и потеря любого человека. И пустой дисплей, дверной проход в Невод, вдруг показался Сове мрачным и зловещим.

19.
В КОМПАНИИ ЛЮДОЕДА...

«Ведьма Агнези» была проверена, заправлена и готова к старту. Джек Бестон, прибыв за считанные минуты до назначенного времени, сказал Милли только одно:
— Время путешествия с поверхностной гравитацией Ганимеда в качестве ускорения корабля станет слишком долгим. Поэтому я установлю одно земное «жэ». Согласны?
Получив от Милли изумленный кивок — а какой еще выбор у нее имелся? — Джек скрылся в своих апартаментах и запер дверь. Его исчезновение Милли очень даже устроило. Ее не столько волновало отсутствие Людоеда, сколько его присутствие. Что же касалось ускорения, то одно земное «жэ» было в шесть раз больше того, к чему она привыкла на Ганимеде, и гораздо больше того, что ей когда-либо приходилось испытывать. Вероятно, Милли предстояло ощутить себя сделанной из свинца, но поскольку это означало более быструю дорогу, она вполне могла потерпеть. Милли подошла к интерфейсу с пилотом.
— Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до станции «Цербер» в юпитерианской точке Л-5?
Пилот представлял собой Факс четвертого уровня в облике благородного мужчины с невозмутимым лицом и легкой сединой на висках. Он нахмурился, словно бы обдумывая вопрос Милли, хотя ответ мог быть предоставлен компьютером через считанные микросекунды.
— Предполагая, что я не получу никаких запросов на смену ускорения, предусмотренное графиком среднее время перелета включая переворот в средней точке составит восемь запятая шесть десятых суток. Расстояние перигелия будет триста восемьдесят девять миллионов километров.
— Но это заведет нас внутрь Пояса.
— Совершенно верно. Мы окажемся ближе к Солнцу, чем многие астероиды. Однако с нашими бортовыми системами регистрации материи никакой опасности столкновения не существует. Могу я еще чем-то вам помочь?
— Пока нет.
— Тогда я надеюсь, что полет вам понравится. Если будет что-то, посредством чего я смогу сделать его еще более приятным, спрашивайте без колебаний. А теперь, пожалуйста, займите ваше сиденье. По графику мотор должен будет завестись через тридцать секунд, но он не сможет этого сделать, пока все пассажиры не будут соответствующим образом размещены.
Милли прошла пристегнуться к одному из шарнирных кресел. Ответ пилота ее удивил, хотя не должен был бы. Солнечное ускорение на расстоянии Юпитера составляло всего лишь пару сотых сантиметра в секунду за секунду. Учитывая, что мотор был способен выдавать ускорение в гравитацию Ганимеда и больше, орбиты вокруг Внешней системы были практически как на ладони. Перелет от юпитерианской точки Л-4 к точке Л-5 должен был стрелой послать «Ведьму Агнези» между Солнцем и Юпитером почти по прямолинейной траектории. В точке переворота кораблю предстояло оказаться почти равноудаленным от планеты и от Солнца.
Милли откинулась на спинку мягкого кресла. Еще несколько секунд — и корабль уже двигался. Сила, которую почувствовала Милли, оказалась на удивление нежной. Если это было все, что ей предстояло перенести, то никаких проблем не предвиделось. Из иллюминатора по левую руку она наблюдала станцию «Аргус», заметно вращающуюся вокруг своей оси и теперь обращенную лицом к Милли. Затем она поняла, что станция «Аргус» на самом деле не движется. Корабль поворачивался в нужное положение. И вдруг, пока эта мысль все еще сидела у Милли в голове, могучая сила схватила ее и крепко вжала в сиденье.
Так вот, значит, что такое одно земное «жэ»! Милли казалось, что она едва может дышать. Груди, всегда по ее мнению слишком большие, теперь сделались куда более, чем косметической проблемой. Они стали тяжелыми грузилами, прижатыми к ее бокам. И ей предполагалось это переносить? Как долго? Более восьми суток, сказал пилот.
Милли закрыла глаза. Даже восьми минут было бы слишком много. Она неопределенное время беспомощно пролежала, пока не уловила в каюте посторонний звук. Тогда она открыла глаза.
Перед ней стоял Джек Бестон. Казалось, он ни от какого ускорения не страдал.
— Вот. — Он протянул Милли шприц. — Одно земное «жэ» в течение недели с небольшим не причинит вам никакого вреда, но нет смысла испытывать неудобства. Только помните, что в первые несколько часов резкие движения делать не стоит.
У Милли элементарно не хватило дыхания для ответа. Она взяла шприц. Если это была часть какого-то коварного людоедского плана, и укол должен был погрузить ее в бессознательное состояние, чтобы Джек смог затем с ней совладать, то и черт с ним. В ее нынешнем состоянии быть в бессознательном состоянии казалось куда лучше, чем бодрствовать.
— Не сюда. — Бестон схватил шприц и перенаправил его в определенную точку на шее Милли. До этого она, совершенно раскоординированная и с весящей целую тонну рукой, невесть как нацелила шприц в спинку сиденья у себя за головой.
— Вам нужно, чтобы это как можно скорее подействовало, — продолжил Людоед. — Поэтому лучше всего колоть в сонную артерию. Да и где угодно подействует лучше, чем если вы креслу укол сделаете.
Это была вроде как шутка, и Милли попыталась улыбнуться. Сделав усилие, она ощутила, как кожа на лице движется в странных направлениях и порядком натягивается. Как все это выглядело со стороны, можно было только догадываться. Она позволила Бестону направить иглу и нажала на поршень, когда он сказал: «Ну, давите». После чего почувствовала, как холод разливается по шее.
Людоед несколько секунд выждал, внимательно на нее глазея.
— Как вы теперь себя чувствуете?
— Точно так же. — Но это было не так. Во-первых, Милли заговорила, что минуту назад казалось невозможным. Груди снова стали ощущаться как груди, а не как свинцовые грузила на грудной клетке. Милли отстегнула ремни, что притягивали ее к сиденью, и начала вставать.
Джек Бестон положил ей руку на плечо.
— Еще рановато. Посидите пару часиков и отдохните. Позвольте вашему телу привыкнуть. А потом я вас в физкультурный зал провожу.
Во время своей быстрой экскурсии по кораблю Милли подметила это тщательно продуманное помещение и отвергла его как пунктик человека, у которого денег больше, чем здравого смысла.
— Вы собираетесь там заниматься?
— Мы оба собираемся. В первые день-другой очень спокойно, очень осторожно. При высокой гравитации мышцы укрепляются удивительно быстро, но очень легко заработать растяжение сухожилия или разрыв ткани.
И Джек Бестон удалился в свои апартаменты, оставляя Милли недоумевать на его счет. Что это был за человек? Был он заинтересован в ней лично, как настаивала Ханна Краусс? Если так, то никаких признаков этой заинтересованности Бестон не проявлял. Был он Людоедом, как настаивали решительно все? Тогда он был довольно благовоспитанным Людоедом.
Милли пришлось ждать двое суток, прежде чем она смогла на эти вопросы ответить. «Ведьма Агнези» размеренно летела вперед, ее ускорение не менялось. Тело Милли постепенно приспособилось к беспрецедентному полю ускорения. Двигаясь медленно и осторожно, она напоминала себе, что люди в подобном силовом поле в свое время эволюционировали. Большую часть времени Джек Бестон оставался в своих апартаментах, а Милли держалась своих. Дважды в день они встречались, чтобы поесть, позаниматься физическими упражнениями и поболтать ни о чем. Людоед оставался беспокойным и неугомонным, но не слишком коммуникабельным.
Милли не скучала. Для скуки она оставалась слишком озабоченной. Она все время была занята, дотошно анализируя и переанализируя свою работу, высматривая, не допустила ли она какой-то промашки, которую все остальные на станции «Аргус» распознать не смогли, и прикидывая, войдет она в историю как крупная первооткрывательница или как очередное ничтожество, приемщица несуществующего сигнала со звезд. Если Милли брала перерыв, то лишь за тем, чтобы подойти к иллюминаторам и поглазеть наружу. Когда они достигнут точки переворота, Солнце, корабль и Юпитер окажутся почти точно на прямой линии. Милли уже могла видеть интенсивное сияние Солнца из одного иллюминатора и широкую физиономию Юпитера в противоположном. Ганимед, где жили ее родные и который до недавнего времени был ее домом, почти не просматривался. Солнечная система казалась предельно пустой. И Милли чувствовала себя совсем одинокой.
Ближе к вечеру третьего дня Джек Бестон появился и спросил, не пожелает ли она пообедать с ним в его личных апартаментах. Милли не смогла придумать никакой причины для отказа, а потому согласилась, но когда подошло время, и она постучала в его дверь, то ощутила изрядную неловкость. Пока Милли проходила в гостиную, ей пришлось напоминать себе, что, насколько знал Людоед, она здесь еще не бывала.
Она немного побродила там, рассыпая комплименты на предмет изящного дизайна мебели и дорогого декора. Наконец Бестон сказал:
— Знаете, на станции «Аргус» у меня сложилась репутация настоящего параноика во всем, что касается безопасности. На самом же деле я ни о чем, кроме проекта, не забочусь. Вот Зеттер действительно помешана на безопасности, но только не я. И когда я купил этот корабль, он уже поступил ко мне с системой слежения, смонтированной в личных апартаментах.
Это означало, что он знал о том, как Милли тут шныряла? Должно быть. Она внимательно на него посмотрела. На лице у Людоеда застыло задумчивое выражение, но он определенно не был расстроен — по крайней мере так, как была расстроена Милли.
— Извините. Когда я попала на борт, я подумала... раньше мне на таком корабле бывать не доводилось... так что я просто...
— Не извиняйтесь. Знаете, что я прежде всего ищу в человеке, который поступает работать на станцию «Аргус»? Ненасытное любопытство — почти ко всему во вселенной. — Бестон махнул Милли на кресло у низкого столика, а сам, скрестив ноги, опустился на подушки напротив. Затем он мрачно ей улыбнулся. — Конечно, когда определенные люди проявляют такого рода любопытство, мне это вовсе не нравится. Но к вам, Милли, это отношения не имеет. Вы в последнее время выпуски инфостудий просматривали?
— Нет. С тех пор, как мы станцию «Аргус» покинули.
— А я просматривал. Весть о том, что у нас есть возможный сигнал со звезд, мы послали только в два места: на станцию «Цербер» и в Центральный архив Ганимеда. Сигнал, который ушел на Ганимед, был зашифрован, и в таком виде его должны были сохранить. Но произошла утечка, и кто-то его расшифровал. В инфостудии «Парадигма» о нас прошла болтовня. Большая ее часть, как можно было ожидать, несусветная чушь, но там определенно говорится, что у нас есть послание от внеземного разума. Ваше имя упомянуто. Пока весь этот шум не уляжется, он будет приличной занозой в заднице. Сотни шустрых ребят из СМИ будут за вами гоняться.
— А что я им скажу? — За всю свою жизнь Милли еще не встречала ни одного сотрудника инфостудии.
— Вы их будете ко мне отсылать. — В зеленых глазах Джека Бестона заблестело радостное предвкушение. — Я дам им больше того, что они попросят. Я предложу им информацию — если они скажут мне, откуда взялась ганимедская утечка.
— А вы уверены, что утечку дал ганимедский архив? Сигнал, который вы послали на станцию «Цербер», не был зашифрован.
— Его и не требовалось зашифровывать. Станция «Цербер» заперта так же плотно, как задница Ублюдка. Он убьет любого члена своего проекта, который даст такого рода утечку, потому что хотя он и проиграл с первоначальным открытием, он надеется быть первым с интерпретацией.
— А я думала, гонка закончена.
— Нет, пока мы не узнаем, что именно означает сигнал.
— Тогда зачем вы вообще послали сообщение на станцию «Цербер»?
— Обдуманный риск. Нам нужны данные Ублюдка для подтверждения. Либо так, либо ждать годами, пока изменится наше положение на орбите. А я слишком нетерпелив, чтобы подобных вещей дожидаться. — Он оторвал взгляд от Милли и стал смотреть на то, как пара небольших серверов прокрадывается с кухни и размещается на низком столике. — Ладно, черт с ним, с Ублюдком. Я приглашал вас пообедать, а не с работой надоедать. Угощайтесь.
Раскрывая створки своего сервера, Милли задумалась, чего ей следует ожидать. Ранний осмотр кухни предполагал такой уровень кулинарии, какой ей и не снился. Облегчением стало найти в сервере ту пищу, на которой она выросла.
Возможно, следовало выразиться по-другому. Эта пища выглядела как та, на которой она выросла. Милли положила себе на тарелку самое минимальное количество еды. Она вспомнила предупреждение Ханны насчет «обольщения новеньких сотрудниц» и собственные слова Джека «я слишком нетерпелив, чтобы подобных вещей дожидаться». Если он рассчитывал к ней подкатить, не добавил ли он в еду немного психотропного препарата, чтобы повлиять на ее настроение? Ткнув вилкой маленькую зеленую горошинку, Милли ее попробовала.
Джек Бестон пристально за ней наблюдал.
— С вами все в порядке? Вы себе почти ничего не положили.
— Пожалуй, я немного удивлена. — Милли указала вилкой на тарелку. — Это замечательно, но такую же пищу мы дома ели.
— Вы хотите сказать, она слишком простая, не высококлассная?
— Ну, я бы так не сказала.
— Но вы могли так подумать. — Джек нагрузил свою тарелку раз в десять больше, чем Милли, но пока что не проглотил ни кусочка. — Прошу прощения, но когда дело доходит до еды, вкусы у меня достаточно примитивные. Думаю, они развились в ранний период моей жизни, а рос я в небогатой семье. Богатство потом на меня обрушилось.
— Я знаю.
— Ханна вам рассказала?
— Да.
— Еды, которую вы себе положили, не хватит даже мышку накормить. И пока что вы только самую маленькую горошинку попробовали. Что вам еще Ханна рассказала?
Милли отложила вилку.
— Раз вы так настаиваете, то Ханна посоветовала мне соблюдать осторожность. У вас есть привычка, сказала она, волочиться за женщинами из числа ваших подчиненных, особенно за новенькими. А я прибыла самой последней.
Людоед глазел на нее и задумчиво кивал головой. Вот теперь он наверняка ее уволит.
— Вы из-за этого нервничаете, — сказал он, — и это портит вам аппетит.
— Возможно.
— А возможно, есть тут и кое-что еще. — Джек потянулся через стол, чтобы взять ее за руку, но Милли ее отдернула. Тогда он кивнул. — Вы действительно нервничаете. Возможно, вы беспокоитесь о еде и думаете, что с ней может быть что-то не так. Теперь я собираюсь сказать вам несколько вещей, Милли Ву, и поверите вы мне или нет, но после того, как я выскажусь, либо мы будем сидеть здесь и обедать как цивилизованные люди, либо вы уйдете и на весь оставшийся рейс запретесь в вашей каюте. Выбирать вам. В любом случае, зла на вас я держать не стану.
Во-первых, при первой же нашей встрече я нашел вас очень привлекательной. Во-вторых, я также знаю, что у меня есть определенная репутация, и в том, что вам рассказала Ханна, есть доля правды. Но мне бы хотелось, чтобы Ханна рассказала вам кое-что еще. Я никогда в жизни не пытался использовать положение, деньги, влияние или нажим, чтобы склонить девушку к сексу, если она сама того не желала. Я не заинтересован ни в какой форме принуждения. Я также никогда не пытался ни с какой целью накачать кого-либо наркотиками, будь то женщина или мужчина.
Джек сделал паузу, и Милли заметила, что его руки, все еще протянутые над столом, слегка дрожат.
— Ханна мне этого не говорила, — пробормотала она. — Я рада, что вы сказали. И я вам верю.
— Хорошо. Потому что теперь, насколько я понимаю, мы подошли к самому трудному. Я сказал вам, что нахожу вас привлекательной, и это так. Но если бы вы отважились прийти ко мне сегодня вечером и предложили заняться сексом — я вовсе не говорю, что вас когда-либо посещала подобная мысль, — вас ждало бы большое разочарование. Разве вы не видите, что я дьявольски напряжен и нервозен? Так происходит уже много дней, и никакого отношения к вам это не имеет. Я пригласил вас пообедать только за тем, чтобы хоть как-то переключиться.
— Это из-за визита на станцию «Цербер»?
— Можете выражаться точнее. Меня тревожит вовсе не станция. Меня тревожит Филип. Ну, вы знаете... Ублюдок.
— Знаю. Просто я никогда раньше не слышала, чтобы вы его по имени называли. — Милли уже чувствовала себя гораздо лучше — несмотря на то, что дискомфорт Джека, казалось, только нарастал. — Но я вас не понимаю. Я думала, мы находимся в абсолютно выигрышном положении. Он даже не знает, где искать.
— Нам придется ему сказать, чтобы получить подтверждение.
— Но направление сигнала всего лишь малая частичка того, что мы узнали. Мы по-прежнему будем далеко впереди. Что он сможет сделать, чтобы изменить ситуацию?
— Если бы я знал, я бы так не беспокоился. Есть у вас старшая сестра?
— Нет. Две младших и еще младший брат.
— Вам повезло. Старшие вечно себя начальством считают. Филип всего на пару лет меня старше, но еще с тех пор, как мы были маленькими детьми, во всех ситуациях, что бы мы ни делали, он всегда умел обставить все так, чтобы впереди оказаться. Даже с этим проектом, который был целиком моей идеей. То же самое и теперь. Я так из-за него психую, что уже убежден в том, что у него и на сей раз это получится. Даже хотя я представить себе не могу, как это может получиться.
Странное дело, но, наблюдая за ним через столик, Милли видела перед собой совсем другого Джека Бестона. Да, он был Людоедом, жестоким надсмотрщиком, который нещадно хлестал кнутом весь персонал проекта «Аргус» в юпитерианской точке Л-4. Но в то же самое время он был нервным ребенком, до смерти боящимся того, что изворотливый старший брат может разрушить его планы. Милли вдруг захотелось обнять его и сказать, что все будет хорошо.
Это по множеству разных причин стало бы ошибкой. «А вот если ты почувствуешь симпатию к дьяволу, считай, что ты в беде». Милли верила всему, что ей сказал Джек — за исключением, пожалуй, его импотенции. На этот счет мужчина был крайне ненадежным источником. Тем не менее, она зашла так далеко, что потянулась через стол и похлопала его по ладони.
— Вы победите. Я в этом уверена. — Милли нагнулась и принялась поднимать накрытые блюда на стол. — Извините, что подозревала неладное насчет пищи, но если честно, то перед тем, как сюда прийти, я была чертовски голодна. Думаю, это эффект повышенной гравитации — того, что наши тела пытаются удвоить мышечную массу всего за несколько дней.
Тарелку Джека Милли оттолкнула в сторону.
— Все это уже остыло. Надо снова начинать. — Она взяла для него чистую тарелку, открыла блюда и принялась накладывать им обоим щедрые порции всего-всего. — Теперь мы поедим, а раз вы хотите отвлечься, то я вам это удовольствие обеспечу. Вы спросили про мою семью. По-моему, это самая малоинтересная компания в Солнечной системе. Я расскажу вам про дядю Годфри и тетю Мэри, про Джинджера, Сару и Лолу, про вечно сонного кузена Питера, и я буду продолжать, пока вы пощады не запросите.

20.
...И В КОМПАНИИ УБЛЮДКА

Через восемь дней с небольшим ускорение в одно земное «жэ» вместо чувства странного дискомфорта и возможной непереносимости стало вызывать чувство не менее странного комфорта. Можно было хоть всю жизнь прожить на внешних рубежах Солнечной системы, но что-то глубоко внутри тебя помнило, откуда ты родом. Глазея на приближающуюся станцию «Цербер», Милли испытывала едва ли не сожаление от того, что снова окажется в среде с микрогравитацией. 
Джек дрейфовал по кабине управления, то и дело медля, чтобы взглянуть на место их назначения. Он казался более расслаблен, чем во время их первого совместного обеда. Возможно, Милли удалось убедить его в том, что не существует такого способа, каким его брат Филип смог бы перехватить преимущество, а возможно, он просто смирился с неизбежной близостью конфронтации. По той или иной причине, но последняя часть путешествия оказалась более легкой, чем первые дни.
Милли не спускала глаз с приближающейся станции. Эта конструкция оказалась замечательно схожа с той, которую они покинули в юпитерианской точке Л-4. Здесь имелся тот же обширный набор антенн, те же скелетные решетки, чтобы регистрировать призрачное прохождение высокоэнергетичных нейтрино, та же центральная громада жилого модуля. Проделав полпути по Солнечной системе, Милли оказалась лицом к лицу с факсимиле той станции, которую они покинули. Кто с кого копировал? Если верить Джеку, Ублюдок все идеи похищал у младшего брата.
В отличие от Джека, Милли испытывала огромное желание увидеться с Филипом. Пока что она даже фотографий его не видела. У нее самой была одна сестра, очень на нее похожая, и еще одна, с которой у Милли не было решительно никакого сходства — хотя другие члены семьи утверждали, что они это сходство видят. Как мог выглядеть Филип? И что еще более важно — каким он был внутренне? Милли чувствовала, что понемногу начинает понимать Джека. Он представлял собой странную смесь полной самонадеянности и абсолютной неуверенности. Эта комбинация была интригующей и в высшей степени привлекательной. Легко было увидеть причину его предположительно бесчисленных романов на станции «Аргус». Милли уже не чувствовала уверенности, что их инициатором всегда оказывался именно Джек.
— Мы готовы к стыковке. Если вас не затруднит приготовиться к прибытию... — Пилот Факс подождал, пока Милли усядется. Джек с неохотой прекратил свои блуждания и тоже пристегнулся. Громада станции «Цербер» нависала за иллюминатором, застилая половину звездного поля. «Ведьма Агнези» прокладывала себе дорогу к набору пусковых башен у нее на боку.
Стыковка была выполнена с нечеловеческой точностью. Милли едва ощутила сотрясение от контакта, после чего зажегся указатель с инструкцией оставаться на своих сиденьях. Мгновения спустя мигающий зеленый огонек известил их о том, что переходной шлюз присоединен, а перепад давлений нормализован.
— Вот мы и прибыли. — Джек уже отстегнулся. Чувствовалось, что он слегка задыхается. — Идемте.
В голосе его звучала нервозность. Милли же чувствовала колоссальное возбуждение и была полна радостных ожиданий. Ее надежды больше недели придерживались, но теперь, в ближайшие несколько часов, был шанс, что обнаруженный ею импульс — аномалия Ву-Бестона — будет удостоверен как исходящий из-за пределов Солнечной системы, как настоящий сигнал с межзвездных расстояний.
Она держалась позади, пока Джек направлялся на выход. Когда дверца раскрылась, Милли оказалась в начале длинного переходного шлюза, совершенно идентичного тому, через который она покинула станцию «Аргус». В тридцати метрах оттуда, в другом конце трубы, им навстречу двигалась фигура, которую с первого взгляда легко было принять за Джека Бестона.
Филип Ублюдок.
Джек продвигался вперед, а Милли держалась за ним, пока два брата не встали лицом к лицу в полуметре друг от друга. Никто не подал руки.
— Привет, Джек. — Филип Бестон кивнул. Теперь, оказавшись ближе, Милли смогла увидеть различия. Филип был того же роста, но более крепкого сложения. У него были те же самые рыжие волосы, однако в отличие от поблескивающих зеленых щелок Джека его глаза были голубые, широкие и невинные. Кроме того, в отличие от Джека, его улыбка казалась непринужденной и искренней.
— А это... — Филип ступил мимо своего брата, — должно быть, знаменитая Милли Ву, первооткрывательница аномалии Ву-Бестона. — Тут он сделал паузу и нахмурился. — Вы правда Милли Ву?
— Да. А что, что-то не так?
— Вовсе нет. — Ублюдок взял ее руку в свои ладони и крепко ее пожал. — Мои извинения. Я просто удивился, увидев девушку столь юную и — если мне будет позволено немного галантности — столь привлекательную. И вы сделали такое важное открытие! Рад приветствовать вас на станции «Цербер» и с нетерпением жду возможности вместе с вами поработать.
Аура радушия, исходящая от его брата, заставила Джека показаться совсем мрачным и нервозным, когда он уточнил:
— В плане подтверждения. Только в плане подтверждения.
— Джек, мой дорогой братец, разве я стал бы предполагать что-то еще? — Филип снова повернулся к Милли. — Как вы можете видеть, мой брат остается прискорбно подозрителен в отношении меня и моих намерений.
— Чертовски твердо остаюсь, — прорычал Джек и двинулся вперед по переходному шлюзу, в недра станции «Цербер». — Причем по множеству веских причин. Когда мы сможем обсудить подтверждение?
Филип развел руками в адрес Милли, словно бы говоря: «Ну что с ним можно поделать?», а затем повел ее вперед.
— Когда тебе будет угодно, — сказал он. — Мой персонал с нетерпением ожидал вашего прибытия. Как и я.
— Вот в это я охотно верю. — В самом конце переходного шлюза Джеку пришлось подождать, пока его брат подойдет и укажет, куда им дальше идти. Внешне станция «Цербер» сильно напоминала станцию «Аргус», но внутри должны были существовать большие различия. Милли не собиралась выяснять, какие именно. Ей потребовалось больше недели, чтобы начать разбираться в сплетении коридоров станции «Аргус», а здесь она не должна была задержаться достаточно надолго, чтобы усилия того стоили.
Предполагая, помимо всего прочего, что ей будет предоставлена свобода этим заняться. Филип всего несколько метров провел их по коридору, а затем ввел в анфиладу комнат.
— Вот здесь вы и остановитесь. Как Джек, несомненно, вам объяснил, мы здесь не чувствуем себя достаточно свободно, чтобы предложить вам полную экскурсию по станции «Цербер». Если вы все же пожелаете покинуть эти апартаменты, я настаиваю, чтобы вас при этом сопровождал один из моих сотрудников.
— Другими словами, он не хочет, чтобы мы тут слишком много чего увидели. — Джек прошел вперед и уселся за длинный стол. — Давай без лишней возни. Ты знаешь, зачем мы сюда прибыли и чего мы хотим, а мы совершенно точно знаем, чего хочешь ты.
Филип Бестон повернулся к Милли и вопросительно поднял брови.
— Я намеревался перейти к обычной учтивости и предложить вам подкрепиться после долгой дороги. Однако, если вы испытываете желание сразу же перейти к делу...
— Испытываем. — Джек казался так же нервозен, как Филип спокоен и расслаблен. — Ты уже подготовился к подтверждению?
— Настолько, насколько это вообще возможно, учитывая отсутствие критической информации. Все блоки находятся в полной готовности. Нужно просто установить их в точные фазы.
При этих словах даже Филип проявил толику волнения. Милли почувствовала, как атмосфера в комнате медленно накаляется. С точки зрения Джека Бестона, проблема была очень проста. Станция «Цербер» была снабжена столь же превосходным оборудованием, что и станция «Аргус». Если речь шла о чувствительности, выбрать между ними было бы затруднительно. Главным вопросом оставалось то, на какое конкретное направление в космосе следовало настроить блок приемных устройств. Без этой информации Филип Бестон охотился бы вслепую.
С другой стороны, как только Джек Бестон передал бы брату направление сигнала, они оказались бы на равной ноге. Станция «Цербер», скорее всего, пропустила бы анализ регистрации, который выполнили Милли и ее коллеги на станции Л-4; а если сигнал оказался бы подтвержден, то местные сотрудники располагали в равной мере первоклассным оборудованием, чтобы выполнить важнейшую задачу интерпретации сигнала.
Последовало долгое молчание. Джек Бестон, до этого такой торопливый, теперь, похоже, задумался. В конце концов брату пришлось его подстегнуть:
— Я полагаю, сигнал по-прежнему там? Надеюсь, он не проявился лишь ненадолго, чтобы потом исчезнуть?
Джек лишь удостоил его циничного взгляда. Милли понимала, в чем тут проблема. Если сигнал исчез, блок антенн на станции «Цербер» невозможно было настроить на верное направление. Следовательно, подтверждения состояться не могло. Сигнал требовалось наблюдать одновременно из точек Л-4 и Л-5.
— Послушай, — сказал наконец Филип Бестон. — Я в точности знаю, что ты по этому поводу чувствуешь. Если бы мы поменялись местами, я чувствовал бы то же самое. Но моя лучшая команда много часов находилась в готовности, ожидая вашего прибытия. Если ты решил передумать, иди обратно на свой корабль и возвращайся на станцию «Аргус».
— Можешь быть уверен, я так же подозрителен, как и ты, но я не идиот. Конечно, сигнал по-прежнему там. Или, по крайней мере, был там час тому назад, когда я связывался со станцией с нашего корабля.
— Регулярные импульсы на световой скорости? — Филип Бестон покачал головой. — Знаешь, если мы хотим выполнить все с максимально возможной точностью, нам следует организовать совместное вовлечение твоих компьютеров и моих. Таким образом нам не придется компенсировать время задержки сигналов.
— Конечно. Я не против — если ты не против. — Джек обменялся взглядом со своим братом, и несколько мгновений спустя оба кивнули. Милли поняла, что только что стала свидетельницей важного согласия. Совместное вовлечение компьютеров свело бы к нулю коммуникационные задержки; однако оно также сильно увеличило бы тот риск, что секретная информация одной станции стала бы доступна другой. Ни один из братьев не желал этого допускать. Каждый явно чувствовал свою конкурентоспособность — пусть даже Джек и выиграл первый раунд, зарегистрировав аномалию.
Джек барабанил пальцами по столешнице, глазея в никуда. Наконец он взглянул на Милли.
— Ну ладно. Вперед.
— Дать координаты?
— Вы правильно меня поняли. — Джек повернулся к Филипу. — Я полагаю, достаточно будет один раз это сказать? Все разговоры в этой комнате записываются?
— Просто представь себе, что мы поменялись местами. Подумай, что бы ты предпринял, и предположи, что то же самое справедливо и здесь. — Филип Бестон утратил все следы своей первоначальной непринужденности. Поворачиваясь к Милли, он казался еще напряженней своего брата. — Координаты источника сигнала, будьте так любезны.
Милли не требовалось сверяться с записной книжкой.
— Что касается 5:82:34 часов 97/09/04, то координаты источника в стандартной эклиптической системе координат 2050 года были следующими: склонение 38 градусов 22 минуты 17,3 секунды южной широты, азимут 231 градус 54 минуты 52,6 секунды. Угасание сигнала по мере отклонения от наблюдаемого направления максимума сигнала подчиняется круговому нормальному распределению с величиной один-сигма в 1,3 угловых секунды. Никакого движения источника сигнала за период наблюдения в пять недель отмечено не было. Однако, в первые три недели настройка блока не была точной, а следовательно, движение в пределах двадцати угловых секунд оставалось нерегистрируемым.
— Спасибо. — Филип говорил с придыханием. — Каково направление сигнала относительно базисной линии между Л-4 и Л-5?
— Угол чуть больше тридцати двух градусов. Не оптимальный.
— Но чертовски неплохой. Мы теряем лишь фактор в две единицы по угловому разрешению. Моим сотрудникам потребуется приблизительно десять минут, чтобы настроить на это направление самые чувствительные наши антенны, но после этого им придется провести предварительные наблюдения и выполнить оптимизирующее сканирование. У нас будет около часа, чтобы дождаться результатов. В течение этого времени я был бы счастлив предложить вам экскурсию по станции «Цербер». — Филип взглянул на Джека. — Существует, безусловно, несколько мест, которые я не вправе вам показывать.
Джек покачал головой.
— Я пас. Вы, Милли, можете пойти, если вам интересно.
Милли кивнула.
Филип взял ее под руку.
— Если мне будет позволено высказать столь смелую мысль, то я считаю, что это разумное решение с обеих сторон. Подозреваю, мой брат знает интерьер станции «Цербер» не хуже любого здесь работающего, хотя это его первый визит.
Эта ремарка, не сомневалась Милли, скорее была адресована Джеку, чем ей. Оба брата многие годы всеми способами шпионили друг за другом. Милли задумалась, увидит ли она того «инсайдера», на которого Зеттер косвенным образом ссылалась во время первой служебной встречи Милли с Людоедом. Одно она знала с уверенностью: если она и впрямь этого человека увидит, ей не удастся разглядеть ни малейшего намека на его возможную связь с Джеком Бестоном и станцией «Аргус».
Милли позволила Филипу Бестону ее вести. Она видела команды регистрационного анализа, хотя и всего лишь через стеклянные перегородки; войти и познакомиться с ними ей не предлагали. Затем Милли заметила дверь с табличной ТОЛЬКО ДЛЯ ГРУППЫ ПО ИНТЕРПРЕТАЦИИ и задумалась о той активности, которая могла происходить внутри. Выглядывая из иллюминаторов, она видела большие распределенные блоки антенн, теперь мало-помалу поворачивающиеся, чтобы оптимизироваться для принятия сигнала с какого-то конкретного направления в космосе.
Впрочем, не просто с какого-то конкретного направления. С ее направления — с направления аномалии Ву-Бестона.
Филип Бестон явно гордился своим оборудованием и своими сотрудниками, но Милли воспринимала все увиденное лишь какой-то периферической зоной своего мозга. Главное же ее внимание оставалось сосредоточено на процедуре подтверждения, которая сейчас как раз начиналась, а также на вопросе, на который предстояло ответить в течение нескольких ближайших часов: как далеко находится регистрируемый сигнал?
Массивные блоки детекторов на станции «Аргус» и станции «Цербер» могли точечно засечь направление отдаленного источника с точностью до половины угловой секунды или даже лучше. Две станции разделяли примерно 1,3 миллиарда километров. Одна из них была впереди Юпитера, а другая преследовала его в шестидесяти градусах от полного оборота планеты вокруг Солнца. Благодаря этой длинной базисной линии станция «Цербер», станция «Аргус» и отдаленный источник сигнала образовывали вершины очень высокого и узкого треугольника. Слежение за направлением от источника, увиденным с двух наблюдательных станций, давало величину крошечного угла в вершине этого вытянутого треугольника. Угловой информации вкупе с длиной базисной линии было достаточно для определения расстояния до источника сигнала.
На практике, однако, наблюдения обеспечивали лишь нижний предел этого расстояния. Если источник находился слишком далеко, с юпитерианских точек Л-4 и Л-5 не удалось бы пронаблюдать никакого углового различия, что оставляло действительное расстояние неопределенным. Впрочем, и этот результат Милли сочла бы вполне удовлетворительным. Таким образом был бы установлен тот факт, что источник сигнала, где бы он ни был, находится далеко среди звезд, а не в непосредственной близости к Солнечной системе.
Милли знала все цифры наизусть. Угол между направлением источника и базисной линией, соединяющей юпитерианские точки Л-4 и Л-5, составлял 32 градуса. Если параллакс — разница между направлением источника, увиденным со станции «Цербер» и со станции «Аргус» — составлял одну угловую секунду, то источник должен был находиться на расстоянии пятнадцати световых лет. Измеренный параллакс в половину угловой секунды означал бы, что источник находится вдвое дальше, по меньшей мере в тридцати световых годах. Одна угловая секунда уже оказывалась за пределами разрешающей способности антенн двух наблюдательных станций. Тогда можно было бы сказать только лишь то, что сигнал испускается с расстояния по меньшей мере в пятьдесят световых лет.
Филип Бестон, судя по всему, подметил рассеянное состояние Милли. Он взглянул на часы.
— Вы, надо полагать, уже увидели все, что хотели, и я уверен, что у вас масса других вещей на уме. Никаких результатов мы еще примерно полчаса не получим. Вы желаете вернуться в ваши апартаменты? Или я могу заинтересовать вас легкой закуской и чашкой чая?
Вообще-то Милли чувствовала, что должна вернуться к Джеку. С другой стороны, что бы они тогда стали делать? Сидеть, глазеть друг на друга и ждать? Это был не самый захватывающий способ проводить время, пока не поступят результаты.
— Думаю, от чашки чая я бы не отказалась.
Ее мысленные колебания, должно быть, как-то проявились, поскольку Филип улыбнулся.
— Тяжкий выбор, не правда ли? Насладиться компанией Людоеда или провести еще немного времени с Ублюдком? Впрочем, это несправедливая постановка вопрос. Подозреваю, вас заинтересовала перспектива немного подкрепиться, а не сомнительное удовольствие от моей компании.
Он явно с ней заигрывал. В принципе Милли было без разницы, но она не хотела его поощрять. Никто ничего не рассказывал ей про отношение Филипа Бестона к молодым женщинам, однако наследственность была могучей силой. Она улыбнулась в ответ, сказав: «Чашка чая и небольшая закуска с вами или с Джеком мне бы не помешала» — и оставила следующий ход ему.
Во время краткой экскурсии по станции «Цербер» они прошли мимо какого-то подобия столовой. Филип кивнул и повел Милли совсем не в том направлении. В результате они оказались в другой, меньшей по размеру и уединенной комнате. Когда они вошли, он аккуратно закрыл за собой дверь. Еда и питье уже стояли на специальном столике, что заставило Милли задуматься о том, насколько это предложение планировалось заблаговременно. Не дожидаясь подсказки Филипа, она обеспечила себя сахарным пирожным, чашкой горячего зеленого чая и уселась напротив него за низкий столик со стеклянной столешницей, поддерживая комфортную дистанцию в метр с небольшим.
Филип примерно с полминуты молчал. Ел он медленно и аккуратно — как и сама Милли. Наконец он сказал:
— Вы, судя по всему, просто роскошно поработали. Я аномалию Ву-Бестона имею в виду. Непохоже на Людоеда делиться славой, если только он не понимает, что любой при одном взгляде на работу поймет, что она ваша и только ваша.
Милли глотнула немного чая и нейтральным голосом отозвалась:
— Джек всегда поступал со мной в высшей степени справедливо.
— Вы в этом уверены? У Джека всегда была репутация страшной жадины. Вы, конечно, можете сказать, что это не мое дело, но какую финансовую награду он вам дал за открытие?
Милли молча на него уставилась. Эта тема у них с Джеком Бестоном даже никогда не всплывала.
— Условия, установленные в завещании относительно использования унаследованных денег, весьма специфичны, — продолжил Филип. — Существуют солидные фонды для вознаграждения первооткрывателя подлинного сигнала СЕТИ, и не должно возникнуть никакой сложности при санкционировании подобного использования. И, разумеется, еще более существенные награды установлены для тех индивидов, которые смогут интерпретировать полученный сигнал. Я так полагаю, Джек вам обо всем этом рассказал?
Затянувшееся молчание Милли было само по себе ответом.
— Гм. — Указательным пальцем Филип Бестон потер ободок своей пустой чашки. — Извините меня, но я некоторым образом начинаю подозревать, что мой братец Джек вас капитально надул. Хочу сделать вам предложение — это всего лишь предложение, но я бы хотел, чтобы вы за несколько следующих часов его обдумали и сказали мне, что вы по этому поводу чувствуете. Хорошо?
Милли чувствовала, что от нее требуется что-то большее, нежели просто сидеть, глазеть и кивать.
— Какого рода предложение?
— Вы совершили крупное открытие. Оно официально известно как аномалия Ву-Бестона. Далее, для среднего обитателя Солнечной системы один Бестон ничего не хуже другого. Средний человек не знает, Ву-Джек это или Ву-Филип Бестон, и ему глубоко на это плевать. Кроме того, для той же самой средней персоны существует весьма слабое различие между станцией «Аргус» и станцией «Цербер» — обе они находятся на внешнем рубеже неизвестности. Ведь вы, как я понимаю, долгосрочного контракта на работу с Джеком не подписывали?
Милли помотала головой.
— А это означает, что вы в любой момент вольны уйти. Далее, если вы прибудете сюда и станете работать на меня, могу заверить вас в трех вещах. Во-первых, вы будете удостоены полной и продолжительной чести за ваше открытие. Во-вторых, я организую для вас получение максимально возможной финансовой награды за это открытие, включая учетверение вашего текущего жалованья. А в-третьих — со временем это окажется важнее первых двух пунктов — вы займете старшее положение в интерпретационной группе на станции «Цербер». — Филип поставил свою чашку на столик перед собой. — Никогда не забывайте этого, Милли. Регистрация важна, подтверждение не менее важно; однако главной славы и признания общественности будет удостоена та персона или группа, которой удастся интерпретировать сигнал со звезд. Разве вы не хотите стать первой, кто сможет сказать, что этот сигнал означает, и указать его ценность для всего человечества? Подумайте об этом.
Милли подумала. И решила, что Филип Бестон полный дебил, если он воображает, что она занимается этим за деньги. Слава — еще куда ни шло. Милли до сих пор внутренне трепетала, слыша про «аномалию Ву-Бестона». Но деньги — никоим образом. Во-вторых, Филип Бестон был сущим проходимцем. Вся эта болтовня про то, что никому нет никакого дела, какой Бестон стоит в «Ву-Бестоне», однозначно переводилась следующим образом: он страшно хотел, чтобы люди думали, что именно он, Филип Бестон, был тем самым Бестоном, на которого в данном случае ссылались. Надежным способом это обеспечить было подключить Милли к своему проекту на станции «Цербер» до начала интерпретации и даже до завершения процедуры подтверждения.
Филип в ожидании на нее смотрел.
— Я об этом подумаю, — сказала Милли. — Хотя, если разобраться, я уже достаточно об этом подумала.
— И что вы решили?
— Я решила, что кличка, которую Джек для вас придумал, совершенно точна. Вы Филип Ублюдок. Тот сорт ублюдка, который сделает все, лишь бы у родного брата украсть. Джек может быть Людоедом, когда дело до работы доходит, но он стоит десятка таких, как вы.
Для того, что Милли только что сделала, существовала совершенно точная фраза: сжечь мосты. Но, поразительное дело, Филип Бестон казался ничуть не расстроенным.
— Ох уж этот мой братец, — сказал он. — Даже не знаю, как у него это получается. Заставляет своих людей работать до упаду, при каждом удобном случае их оскорбляет — а вы все равно у него с руки едите. В чем тут фокус, Милли? Исполнил он перед вами то представление с маленьким потерянным мальчиком, заставляя вас думать, что он весь такой ужасно нервный, уязвимый и неуверенный? Со мной у него это прекрасно работало, когда мы были детьми, пока я не понял, что это наглое надувательство. Братец Джек отлично знает, как людьми манипулировать, и всегда знал.
«Нервный, уязвимый и неуверенный». Эти слова до жути точно описывали то впечатление, которое сложилось у Милли от Джека за время их совместного путешествия от станции «Аргус».
Либо Филип Бестон был полностью уверен в своей оценке, либо отклик Милли его попросту не интересовал. Прежде чем она успела ответить, он встал и направился к двери.
— Интуиция подсказывает мне, что мы близки к нужной регулировке блока антенн. — Казалось, Филип скорее обращается к себе, нежели к Милли. — Давайте найдем место, откуда можно будет увидеть, что происходит.
Милли сомневалась, что это была интуиция — куда более вероятно, в ухе у Филипа имелся приемник, — и все же от его слов у нее аж мурашки по коже побежали. Она поспешила за ним. Когда вся твоя жизнь зависела от нескольких следующих минут, то, что Джек и Филип Бестоны вытворяли друг с другом, отходило куда-то на уровень фонового шума. Комната, в которую он ее привел, оказалась пуста, но славно оборудована виртуалами. Милли увидела три объема дисплеев. В первом была панорама открытого космоса, с блоком антенн, теперь уже твердо зафиксированным или подстраивающимся так тонко, что человеческий глаз не мог различить движения. Второй виртуал, судя по всему, давал вид аппаратной, где с полдюжины сотрудников разглядывали выходные таблицы и возбужденно переговаривались. Третий виртуал показывал Джека Бестона, сидящего там, где Милли и Филип его оставили, и внимательно изучающим то, что, как она догадалась, было миниатюрными версиями других виртуалов.
— Где мы сейчас, Ласло? — тихо спросил Филип Бестон.
Одна из фигур в аппаратной оторвала взгляд от монитора.
— У нас есть захват, и очень крепкий. Максимум среднего квадратического нашего сигнала лежит в 0,6 угловых секундах от координат, выданных станцией «Аргус». Мы находим в точности тот же самый паттерн для угасания сигнала с углом — круговое нормальное распределение с сигмой в 1,3 угловых секунды. — Его голос оставался ровным и сухим, цитируя статистику, но последние слова стали другими, более оживленными. — Он там, Филип — на этот счет никакого сомнения. Он там, он определенный, он четкий и он на межзвездном расстоянии. Наша прикидка дает максимально вероятное значение в 25,8 световых лет, а наименьшее расстояние — 19 световых лет.
— Целевая звезда?
— Отсутствует. Судя по всему, сигнал генерируется в открытом космосе. Особого удивления тут нет — мы всегда считали, что система межзвездных реле должна иметь смысл.
Ласло говорил о том, что Милли и Филип Бестон уже определенно знали. Учитывая то возбуждение, которое испытывал он и все остальные в виртуалах, не было ничего странного в том, что Ласло слегка болтал лишнего.
— Джек, ты слушаешь? — спросил Филип Бестон. Увидев медленный и задумчивый кивок Джека, он добавил: — Мои поздравления, братец. У тебя уже есть регистрация, а также, похоже, отличная заявка на подтверждение. Отсюда вытекает, что остается только одно.
Джек снова кивнул.
— Да. Только одно. Самое главное.
— Хочешь послать сообщение, если сигнал подтвердится?
— Он подтвердится. Давай пошлем это сообщение вместе. В одиночку я намерен только третье послать.
— Лучше давай скажем, что кто-то из нас в одиночку его пошлет. Ну что, братец, загнал я тебя в угол, а? — Филип щелкнул переключателем, и виртуал с Джеком исчез. — Что-то меняется, но кое-что, по-моему, никогда. Двенадцать лет тому назад Джек рассказывал всем, кто только желал его слушать, что идея большого проекта СЕТИ принадлежала ему и только ему. На самом деле это было не так, но я бросил спорить. Джек, похоже, всю жизнь решил потратить на то, чтобы доказать, что он меня круче.
— Очень может быть, — отозвалась Милли.
— А еще очень может быть, что он вас вокруг пальца обвел. Когда вы увидите его насквозь или когда дела на станции «Аргус» начнут идти скверно, свяжитесь со мной. — Широкие, невинные голубые глаза не отрывались от Милли. — Я по-прежнему буду здесь. И, может статься, вы дадите мне шанс доказать, что я вовсе не тот ублюдок, каким Джек меня выставляет. 
Подтверждение. После первого совещания с персоналом Филипа Бестона Милли заключила, что вся работа практически закончена. Ей следовало хорошенько этот вывод обдумать.
Потребовалось еще трое суток упорной и кропотливой работы, всего на свете от измерения точного перемещения источника до интерферометрического анализа его пространственной протяженности, прежде чем оба брата согласились признать: параллакс, наблюдаемый из юпитерианских точек Л-4 и Л-5, реален. Источник был так удален, что воспринимался как точечный. Сигнал приходил из какого-то места далеко за пределами Солнечной системы.
За все эти трое суток Филип Бестон не прибавил ни единого слова к своему предложению насчет того, чтобы Милли переметнулась на другую сторону и в дальнейшем работала на станции «Цербер». Лишь при последнем прощании он задержал ее руку чуть дольше необходимого и негромко сказал:
— Когда вы решите, что вам хочется быть на стороне победителя, вы будете знать, к кому обратиться.
Джек Бестон, скорее всего, не мог этого слышать. Тем не менее, он находился в крайне скверном настроении, когда «Ведьма Агнези» отчаливала от станции «Цербер» и пускалась в обратный путь. Милли не могла понять, почему. У них имелось подтверждение сигнала и солидное временное преимущество над Филипом Бестоном в том, что касалось интерпретации.
Но когда она сказала об этом Джеку, он лишь сверкнул на нее огнем сквозь зеленые щелки глаз.
— Он знает, что мы ведем в забеге, и он знает, что сигнал нашли мы, а не он. Учитывая все это, у него слишком уж радостный вид.
— Возможно, он сотрудникам станции «Цербер» показуху устраивает. Они должны чертовски подавленно себя чувствовать.
— Нет. — Джек покачал головой. — Просто вы вместе с Ублюдком в детстве не росли. Он никогда показух не устраивает. У него что-то такое в рукаве. Что-то, с интерпретацией связанное.
— У вас есть хоть какое-то представление, что это может быть?
— Ни малейшего представления. — Джек напряженно глазел в носовой иллюминатор, словно желая, чтобы корабль как можно скорее летел к станции «Аргус». — Мы все узнаем, когда он нам это на головы обрушит.

21.
ЮПИТЕРИАНСКАЯ ПЕРТУРБАЦИЯ

Внешние регионы Солнечной системы замечательно пусты. В принципе очень даже можно наткнуться на другой объект, в особенности когда пролетаешь Пояс астероидов, однако вам чертовски не повезет, если вы это сделаете. А если другому объекту случится быть кораблем с его собственной системой навигационного контроля, то шанс на столкновение оказывается длинной цепочкой нулей после запятой десятичной дроби, и по поводу этой цепочки ни один разумный человек особенно беспокоиться не станет.
Но люди, надо признать, не слишком разумны. Вопрос, заданный Милли Факсу четвертого уровня на борту «Ведьмы Агнези», задавался по всей Солнечной системе тысячи раз на дню; однако на самом деле никогда не случалось столкновения двух кораблей, навигационные системы которых находились в исправном состоянии. ЛВС «Ахиллес», направлявшийся в систему Юпитера к Ганимеду, пересек траекторию «Ведьмы Агнези», пока последняя неслась между юпитерианскими точками Л-4 и Л-5, и в космической терминологии они совершили «непосредственное сближение» менее чем на два миллиона километров. Однако ни один человек на обоих кораблях об этом сближении так и не осознал.
Следует заметить, что пассажиры «Ахиллеса», чем дальше, тем меньше вообще о чем-либо сознавали. Янина слышала, что в довоенные времена определенная форма мании заражала пассажиров океанских лайнеров. После первых нескольких дней плавания в мире, находившемся за пределами корабля, больше уже ничего не существовало, а то, что происходило до круиза или должно было произойти после, становилось совершенно несущественно. Результатом оказывался беспорядочный ряд случайных привязанностей и кратковременных романов.
Раньше Яна с трудом верила этим сообщениям, но теперь она из первых рук получала доказательства их правдивости. Колонисты разбивались на пары, и по мере продвижения корабля к его рандеву с Юпитером на корабле воцарялась атмосфера непрерывного веселья.
Эта атмосфера захватила не только пассажиров. Траектория корабля, как и большинство бортовых систем, полностью контролировалась компьютером. У команды было время расслабиться. Пол Марр оказался способен посвящать Янине более чем щедрые отрезки времени. Это Яну определенно устраивало. В течение первых двух дней она решила, что все, что ей рассказывали о сексе, было истинной правдой. Разве что ей чего-то недоговорили. Чем больше ты этим занималось, тем больше тебе это нравилось. Реальная угроза заключалась в возможном привыкании. Яна подозревала, что в этом плане она уже неплохо продвинулась.
Временами она беспокоилась о Себастьяне. По мере того, как шли дни, она все меньше и меньше его видела. С другой стороны, Вальния Блум, похоже, постоянно была с ним. Большую часть времени они проводили в ее каюте. Яна не думала, что они ввязались в половые взаимоотношения, но если и так, то что с того? Себастьян был крепко сложенным и физически зрелым мужчиной в самом расцвете лет. Они с Вальнией Блум имели такое же право славно проводить время, как и Пол с Яной.
Когда Яна, две недели и целую вечность тому назад, только-только села на борт «Ахиллеса», она думала, что с нетерпением будет ожидать того момента, когда сможет наконец ступить на Ганимед. Теперь же, по мере того, как время прибытия все приближалось, ей все больше не хотелось покидать корабль. Они с Полом уже поклялись, что это будет не конец их взаимоотношений, что они увидятся снова. Но если держаться реальности — сколько бортовых романов пережило день высадки?
Один грандиозный праздник по-прежнему лежал впереди. Раньше Яна никогда о нем не слышала, но Пол, когда они однажды вечером лежали голышом в его каюте, ей рассказал. Корабль находился в моторном режиме, и они в сибаритской роскоши возлежали на самой удобной кровати, какая Яне когда-либо попадалась. При одном щелчке выключателя пол каюты становился мягким и податливым, оборудованный на резервуаре, где находились изобильные водяные запасы «Ахиллеса».
Яна лежала на боку, чтобы иметь возможность разглядывать гладкую равнину груди Пола и наблюдать за тем, как эта равнина поднимается и опускается, пока он дышал. До этого Пол рисовал ее обнаженной, а когда картина была закончена, одно неизбежно повлекло за собой другое.
— Конечно, никакой необходимости этот праздник не представляет, — сказал он. — Это просто традиция, оставшаяся от ранних времен планетарного исследования. В то время все корабли летали на химических ракетных двигателях...
— Не на ядерных? — спросила Яна. — У них ведь ядерная энергия уже тогда имелась.
— Верно, имелась. А еще у них имелся очень скверный опыт ее использования, и множество людей по-прежнему ее опасались. Поэтому они использовали химические ракеты.
— Но воздействие химических ракет на атмосферу и ионосферу еще более губительно, чем ядерных. Разве они не знали...
Пол обнял Яну и слегка сжал ей левую грудь.
— Ты хочешь, чтобы я рассказал, или мне лучше повернуться набок и малость подремать?
— Ладно, я больше не буду. Давай, рассказывай.
— Итак, корабли использовали химические ракетные двигатели. Это не совсем правда, потому что уже тогда имелось несколько ионных моторов; но они развивали такое низкое ускорение, что для пассажирских перевозок не годились. Можешь себе представить, на что это было похоже. Дельта-вэ всем вечно не хватало. Все вымогали, клянчили и занимали столько движущей силы, сколько только могли, но космическое путешествие все равно оказывалось маргинальным, и транспортники едва концы с концами сводили. Первые суда, летавшие до Юпитера, не имели достаточно горючего, чтобы тормозить и попадать на орбиту планеты. Если им только не удавалось чего-нибудь предпринять, они просто прибывали, проносились мимо и улетали в каком-то другом направлении. Ответ — причем в то время единственно возможный — заключался в том, чтобы проскользнуть сквозь верхние слои атмосферы Юпитера, используя для сброса скорости атмосферное торможение.
Эта теория была совершенно проста и понятна больше столетия. Однако выполнить ее на практике, причем абсолютно точно, было совсем другое дело. «Ашкенази» зашел слишком глубоко и обратно уже не вышел. «Селандина» ошиблась в другую сторону. Она проскользнула внутрь, вышла наружу — и покинула систему Юпитера.
Голос Пола становился все медленней и глубже. Яна сжала маленькую жировую складку у него на поясе.
— Предполагается, что ты рассказываешь мне про большой праздник, который у нас тут состоится, а не бессовестно кемаришь. Ты что, уже совсем заснул?
— Вовсе нет. Я думаю, насколько проще это для нас по сравнению с первыми исследователями. Члены команды «Селандины» были страшно круты и отважны. Я слышал записи их переговоров. Они отправили на Землю данные о магнитосфере Юпитера, пока у них последние глотки кислорода оставались, а потом закончили так непринужденно, как будто их праздничный обед ожидал. Нырок в атмосферу Юпитера обычно становился вопросом жизни и смерти. А теперь это просто игра. Профиль атмосферной глубины Юпитера всюду размечен до шести цифр. Пертурбационный пролет атмосферы является традицией и хорошим поводом для праздника, но совершенно никакой необходимости уже не несет.
— Совсем как пересечение экватора. — Яна увидела, как лоб Пола недоуменно наморщился. После усиленных занятий сексом он обычно слегка тупел. — В старые времена для тех судов, что плавали по земным океанам, пересечение экватора было достаточно хитрым делом. Регион вокруг экватора назывался Штилевой полосой, и ветры там пропадали на целые дни или даже на недели. Корабль дрейфовал в мертвом штиле, и никто на борту не знал, доживет ли он до спасительного ветра. Затем наступила эра пароходов, и пересечение экватора перестало таить в себе какую-либо угрозу. Но особая церемония при пересечении экватора сохранилась. На борту круизных судов всегда бывает шумное веселье; проводятся пирушки, ритуальное бритье — причем не только голов — и всякие глупые церемонии с участием царя Нептуна.
— На юпитерианской пертурбации он царем Юпитером называется, но все остальное очень похоже. — Пол повернулся посмотреть на Яну. — Послушай, я знаю, что это прозвучит глупо, и это действительно глупо, но как старший помощник, я на все это обречен. Тебе же совсем не обязательно в этом участвовать.
— Ты шутишь? Пол, я ни в коем случае не собираюсь этого пропускать. Если бы я в прежние дни пересекала экватор, я бы так это отметила, что будьте-нате. На самом деле я хотела спросить, сможешь ли ты как старший помощник участвовать во всем этом веселье, или это считается слишком недостойным?
— Уточни, что считается «слишком недостойным». Полагаю, какие-то пределы существуют, но они достаточно широки. На последней юпитерианской пертурбации два месяца тому назад старший механик бабуином переоделся. Он вырезал кусок своего наряда на спине. Задницу он выкрасил в голубой цвет и всем говорил, что продает поцелуи. Но я не слышал, чтобы кто-нибудь покупал.
— И капитан Кондо это безобразие разрешил? — Яна с трудом представляла себе, как невысокий, но исполненный необычайного достоинства капитан участвует в дурачестве, которое описывал Пол — или даже просто его допускает.
— В течение всего праздника капитан Кондо оставался у себя в каюте. Так он каждую юпитерианскую пертурбацию поступает. Его позиция такова, что о том, чего он не видит, он докладывать не обязан.
— А ты? Ты-то что делал?
— В прошлый раз? Мне тогда повезло. Я был на вахте. Кто-то ведь должен и кораблем управлять. Вахтенным офицерам не разрешается присоединяться к общему разгулу. На сей раз меня такая удача не ждет. Я буду приписан к пассажирской обслуге. Моя официальная обязанность, как записано в корабельных приказах, «предлагать и обеспечивать пассажирам все формы законных развлечений, какие они только пожелают». Ты просто себе не представляешь, чего некоторые люди порой желают.
— Могу тебе совершенно точно сказать, чего им желать не стоит. А когда начинается праздник?
— Не так скоро.
— Но когда?
— Мы так здесь славно лежим, а ты хочешь насчет времени дергаться? В общем, часов через десять. Как, достаточно скоро?
Яна прижалась к Полу поближе и подула ему на грудь. Ей нравилось наблюдать, как волоски шевелятся, а соски напрягаются.
— Годится. Десяти часов вполне хватит, чтобы что-нибудь такое придумать. Что-нибудь законное. Что-нибудь такое, от чего тебе будет непозволительно отказаться...
Пока время подходило, Яна понемногу теряла уверенность. Она знала, чего ей хочется, но Пол обладал определенной природной стыдливостью и деликатностью. Например, он предпочитал мыться сразу же после любовных занятий, тогда как Яне нравилось, как она к его мягкому неодобрению однажды сказала, «хотя бы на несколько часиков в этом погрязнуть». Игра после соития, с запахом и ощущением мужской сексуальности, не потеряла для нее своей новизны и привлекательности, и Яна сильно сомневалась, что когда-нибудь потеряет.
Станет ли Пол ей содействовать? Если станет, шанса помыться у него довольно долго не будет. С другой стороны, Яна слышала все больше и больше разговоров о предыдущих праздниках пертурбации, и все это звучало как разгул по типу «все дозволено». Пол вполне мог иметь проблемы с поддержанием своего достоинства, даже если бы Яны рядом не оказалось.
Тем временем приготовления к празднику шли полным ходом. Момент ближайшего подхода к Юпитеру, когда «Ахиллесу» предстояло достичь максимальной глубины проникновения в атмосферу Юпитера, после чего помчаться наружу для своего рандеву с Ганимедом, должен был наступить через три часа с небольшим. Перед этим следовало подать ранний обед, чтобы столовую успели убрать и разукрасить для праздника. Насколько поняла Яна, столовой предстояло послужить фокальной точкой проведения торжеств, а в целом пассажиры и члены команды собирались веселиться во всех частях корабля, не считая запретной зоны на корме, где находились каюты экипажа и моторное отделение.
Маленьким служебным роботам было позволено в темпе приступить к исполнению своих обязанностей. Когда гонг на обед прозвучал по общей коммуникационной системе корабля, Яна, пройдя в столовую, нашла ее уже наполовину заполненной, с украшенными столиками. Свежие цветы, невесть как сохранившиеся с тех пор, как «Ахиллес» покинул земную орбиту, окутывали своим ароматом все столики, а в каждом столовом приборе имелся какой-то особый предмет, подобранный в соответствии с происхождением того, кто там сидел. Взглянув на свое место, Яна обнаружила там маленькую копию платформы «Глобальных минералов», на которой она десять с лишним лет проработала.
Она быстра прошла по залу, высматривая карточку с именем Себастьяна, и вскоре обнаружила сходную копию платформы в его столовом приборе. У него также имелось кое-что еще. На том месте, где Себастьян должен был сидеть, Яна увидела маленький шарик на опорной стойке. Шарик был, наверное, сантиметров пять в диаметре, и когда Яна присмотрелась получше, она поняла, что это вовсе не земной шар, как она вначале предположила. Маленькая сфера была Сатурном, и прямо у нее на глазах по лицу планеты перемещались облачные системы. Это, как тут же догадалась Яна, был особый подарок Себастьяну от Вальнии Блум.
Яна вернулась к своему столику. Садясь, она увидела, как в столовую рука об руку входят Себастьян и доктор Блум. Вальния выглядела озабоченной — впрочем, разве она когда-то выглядела иначе? — зато Себастьян помахал Яне и улыбнулся. Он казался немного другим — повзрослевшим и более уравновешенным. Его лицо стало тоньше, и на нем появилась сосредоточенность. Яна впервые в жизни увидела перед собой не просто Себастьяна, а зрелого мужчину тридцати пяти лет. Что бы Вальния Блум с ним ни делала, это, похоже, работало. Яна улыбнулась в ответ и показала Себастьяну поднятый кверху большой палец. Они уже находились менее чем в сутках пути от Ганимеда и всего в нескольких неделях от их конечного места назначения на метеостанции, расположенной на Атласе, одном из меньших спутников Сатурна.
Яна встала, намереваясь подойти и поговорить с Себастьяном, но в этот самый момент за ее столик прибыл капитан Кондо. Он кивнул в знак приветствия и помахал рукой, указывая, что ей вовсе не следует из-за него вставать.
Яна этого делать и не собиралась, но чем объяснять, предпочла опять сесть.
— Немного удивлена видеть вас здесь, капитан, — сказала она. — Вообще-то я думала, что вы не станете... гм...
— Не стану присутствовать на празднике? — Капитан Кондо не улыбнулся, но глаза его определенно заискрились. — Не бойтесь, мисс Яннекс, как только обед закончится, и задолго до пертурбации, я отсюда уйду.
— Я так понимаю, вам подобные вещи не очень нравятся.
— Я бы так не сказал. Скорее я беспокоюсь о том, как бы мое мрачное лицо не испортило радостное настроение остальным. Хотя кто знает? Возможно, я бы поддался общему веселью и оказался втянут в такие действия, о которых бы после пожалел.
В таком игривом настроении Яна капитана еще никогда не видела. Очевидно, ни один человек на борту не обладал иммунитетом к праздничной атмосфере. Этот давало Яне надежду на то, что Пол присоединится к тому, что она задумала. Она видела его в другом конце столовой, садящимся за далекий от нее столик.
Это было не важно. Яна не предполагала делать свое предложение во время обеда, пока вокруг были другие пассажиры — и уж совершенно точно не в присутствии капитана Кондо.
Столовая рано заполнилась, причем никаких запоздавших и отбившихся на сей раз не оказалось. Еда была исключительной и по качеству, и по разнообразию. Яна заметила кое-что с Земли, кое-что с глубинных ферм Ганимеда и Каллисто и даже кое-какую экзотику с Марса. Одно блюдо она вообще не опознала — лишь заподозрила, что его содержимое было выращено на решетках теплокровной растительности спутника Сатурна Тефии. Участники трапезы, разодетые, за исключением команды, в самые свои лучшие и праздничные наряды, уделяли мало внимания еде. О моменте ближайшего подхода к Юпитеру должны были просигналить склянки по всей коммуникационной системе корабля. До него оставалось уже менее двух часов.
Как только последнее блюдо было подано, капитан Кондо встал. Рассыпанные по залу члены команды, очевидно, ожидали этого момента. Они зашикали на своих соседей, пока капитан поворачивался, оглядывая всех в людной столовой.
Кондо поднял свой бокал, и крошечные пузырьки заискрились под ярким верхним светом.
— За вас, — произнес он, — и за вашу новую и успешную жизнь в качестве частичек Внешней системы. Дамы и господа, за вами будущее. Напряженно работайте, хорошо живите, будьте счастливы и плодовиты, и я надеюсь, что в один прекрасный день я снова с каждым из вас повстречаюсь.
Бокалы были подняты, тост провозглашен. Секунды спустя, когда разговоры в столовой возобновились, капитан Кондо учтиво кивнул своим соседям по столику и тихо вышел. Яна сразу же почувствовала смутную перемену атмосферы. Эта атмосфера явственно говорила: «Капитан ушел. Пора веселиться!»
Яна аккуратно старалась не наедаться. Она надеялась, что Пол поступает точно так же. Для того, что она имела на уме, ей требовался не слишком сытый и сонный партнер.
Пол уже удалился от своего первоначального столика, и Яна стала оглядывать столовую, ища его. Он стоял у дальней стены. В отличие от пассажиров, команда для праздника еще не оделась. Тем не менее, в своей белой форме Пол выглядел просто великолепно. Неудивительно было видеть, что его окружило с полдюжины ярко разодетых женщин.
Все пассажиры теперь двигались по залу, до предела затрудняя работу автоматических серверов, которые изо всех сил старались очистить столы, после чего убрать их в кладовую. Вся столовая должна была стать открытым пространством, доступном для музыки, бесед и танцев. Яна стала пробираться вперед. Оказавшись в паре метров от Пола, она остановилась у стены и стала ждать.
Все это заняло несколько минут, но в конце концов Пол от всех освободился и подплыл к Яне.
— Отличный обед, не правда ли? — спросил он.
Отпуская эту нейтральную ремарку, Пол явно понимал, что сегодня вечером на уме у Яны есть что-то необычное, но ни его лицо, ни манеры этого не показывали. Он предлагал Яне взять на себя инициативу, не то чтобы играя в тугодума, а скорее предоставляя ей полную свободу делать предложения.
Голосом столь же спокойным и официальным Яна сказала:
— Точка ближайшего подхода к Юпитеру будет примерно через час.
Пол взглянул на часы.
— Через час и три минуты.
— Я слышала, что капитан и его старший помощник на подобных кораблях имеют ключи, которые открывают и закрывают любые запоры. — Яна смотрела в другую сторону зала, как будто разговор казался ей немного скучным. Внутренне же она вся трепетала. — Это правда?
— Чистая правда. Мы всегда должны быть способны справиться с любой аварийной ситуацией. Это стало бы невозможным, если бы какие-то части корабля вдруг сделались недоступны. — Он взглянул на Яну. — Кстати, мне следует упомянуть, что специальная вахта будет на корме, у всеядцев Диабелли, если им случилось оказаться у тебя на уме.
— Не случилось. — Яна повернулась к нему. — Слушай, Пол, в самой передней части корабля есть смотровое окно. Ты его знаешь?
— Учитывая мое положение на корабле, это почти оскорбление. Конечно, Яна, я его знаю. Я десятки раз там бывал.
— Как бы тебе понравилось снова туда отправиться — вместе со мной? Я хочу, чтобы ты запер дверь. Тогда никто туда не войдет. — Она протянула руку и приложила ладонь к его груди. Белая форма была прохладной на ощупь, но Яна ясно чувствовала биение его сердца. — А дальше... — она так нервничала, что даже слегка задыхалась, — дальше я хочу, чтобы мы там остались. И занимались любовью во время юпитерианской пертурбации. Я хочу достичь оргазма в самый момент ближайшего подхода к планете.
— Боже мой. Ты ведь не очень многого просишь, правда? — Но глаза Пола ожили. Он явно задумался. — Я по образованию инженер. У инженеров всегда принято оставлять некоторые рабочие допуски. Когда ты сказала «в самый момент ближайшего подхода к планете», насколько близко ты имела в виду?
— Ты это лучше меня знаешь. Но я хочу, чтобы корабельные склянки и мои внутренние колокольчики звенели в одно и то же время.
Пол немного постоял в задумчивости. Затем кивнул.
— Это можно проделать. Но прежде чем мы начнем, мне нужно пять минут, чтобы засвидетельствовать свое уважение паре других пассажиров. Пройди вперед до поворота коридора и там меня подожди. Только не слишком с кем-то еще заигрывай. У нас с тобой свидание в переднем смотровом отсеке. Если кто-то спросит, чем ты планируешь заняться, скажи, что тебя самый что ни на есть высокоприоритетный проект ожидает.
Яна кивнула, отступила от Пола, словно бы желая ему доброй ночи, и пошла к выходу из столовой. Ноги ее подгибались, что казалось довольно нелепым — ногам полагалось подгибаться после этого дела, а не до.
Она уже почти вышла из столовой, когда к ней приблизился молодой румяный моряк. Прежде чем отправиться во Внешнюю систему, он немало попутешествовал по южным океанам Земли, и они несколько раз беседовали о морской жизни. Яна моряка, похоже, заинтересовала, и теперь он улыбался.
— Отличный обед, а праздник, я ручаюсь, будет просто грандиозный. Вы уже что-то особенное сообразили?
— Боюсь, да. — Яна скорчила тоскливую физиономию. — Вы знаете, мы с Себастьяном Берчем направляемся к Сатурну, чтобы работать на Атласской метеостанции. Мне предложили изучать облачные системы Юпитера во время атмосферного входа и выхода, чтобы подготовиться к тому, чем мы будем заниматься в системе Сатурна.
— Ну, это уж слишком, вам не кажется? В праздничный вечер! — Моряк выглядел явно разочарованным и, отворачиваясь, добавил: — Впрочем, раз это ваша работа, вам ничего другого не остается, кроме как ее делать.
— Пожалуй, не остается.
Яна как можно скорее смылась из столовой. Когда она устроилась ждать у поворота коридора, ее посетила новая мысль. Что, если молодой моряк решит, что ей во время наблюдения за облаками небольшая компания не помешает? Тогда он может прийти к переднему отсеку и выяснить, что там имеет место несколько иная форма входа и выхода.
Когда Пол наконец появился, что-то напоследок бросая через плечо, первыми словами Яны были:
— Когда мы окажемся в переднем отсеке, и дверь будет заперта, туда ведь никто попасть не сможет? Верно?
— Только капитан. А шансы на то, что Эрик Кондо пустится во все тяжкие и сквозь всю эту катавасию от кормы до носа пройдет, равны нулю. Если он только не решит, что корабль в опасности. А что? Ты еще кого-то там ожидаешь?
По пути Яна рассказала про моряка с Земли. Пол рассмеялся и сказал:
— Сама знаешь, каковы эти моряки. Для них в каждой девушке есть иллюминатор. Но если он сможет войти в отсек, когда дверь будет заперта, он честно заработает все, что увидит.
Как только они вошли в смотровой отсек, и Пол запер дверь, такая его уверенность сразу же прояснилась. Яна раньше не обращала внимания, какие где замки, но этот казался особенно впечатляющим.
— Здесь пару раз специальные эксперименты проводились, — сказал Пол. — Но насколько я знаю, такого эксперимента этот отсек еще не видел.
Он выключил свет и повернул Яну лицом вперед.
— Прежде чем мы отвлечемся на что-то еще, взгляни. Видела ты когда-нибудь что-то подобное? 
Затянутая облаками поверхность Юпитера заполнила половину панорамного смотрового окна. Яна пододвинулась туда и огляделась. Все это просто потрясало. На данном участке Юпитера теперь царили сумерки. Несясь к своему планетарному рандеву, «Ахиллес» уже был близок к самому верху атмосферы. Кораблю еще только предстояло проникнуть сквозь разреженные верхние слои, прежде чем выскользнуть обратно, но Яна уже чувствовала — или воображала, что чувствует — перемену своего веса, вызванную ускорением.
Завороженная, Яна наблюдала, как «Ахиллес» проносится мимо гигантского, пушисто-белого грозового фронта, заглядывала в темные газовые бездны, достаточно глубокие и широкие, чтобы поглотить любую из внутренних планет. Она ловила высвеченные солнцем блески оранжевого и лилового, а однажды заметила далекую вспышку зеленой молнии. Первый раз в жизни она получила отдаленное представление о том, что облака и облачные системы должны были значить для Себастьяна.
Неопределенный период времени Яна стояла и глазела, пока Пол наконец не похлопал ее по плечу.
— Не хочу, чтобы тебе показалось, будто я тебя подгоняю, — сказал он, — но до точки ближайшего подхода осталось меньше двадцати минут. Если ты и впрямь хочешь в свой колокольчик прозвонить...
— Во все мои колокольчики. — Пока они нежно друг друга раздевали, Яна оглядывала интерьер смотрового отсека. В достаточных деталях она всего еще не продумала. Пол помещения представлял собой жесткий, холодный пластик. Там имелись два кресла. Одно из них, тонкое, треугольное, было привинчено к полу. Другое было на шарнирах и могло раскачиваться, следуя вектору ускорения корабля. Оно также казалось мягким и, скорее всего, удобным, но если бы она или Пол в него сели, получилась бы совсем не та геометрия для близкого телесного контакта.
Пола, похоже, практические материи не заботили. Внимание его целиком было сосредоточен на теле Яны. Он без конца ее трогал, целовал и ласкал. Наконец она отстранилась, удерживая его за плечи, и сказала:
— Пол, все это чудесно. Но все-таки... как?
— Как? — В голосе его прозвучало недоумение. — Я думал об обычном способе, если только у тебя других идей нет. В невесомости мы уже это проделывали.
— Но здесь не будет невесомости. Мы будем тормозить. Вернее, мы уже тормозим. Хочешь послушать, как ветер свистит?
Разреженные верхние слои атмосферы Юпитера, проносящиеся мимо на многих километрах в секунду, уже тоненько посвистывали на наружной обшивке «Ахиллеса».
Пол покачал головой.
— Это будет не вполне невесомость, но близко к тому. Мы почувствуем слабую силу тяжести — малую долю «жэ», — которая станет толкать нас к наружной стене отсека. Я подумал, что если я расположусь вот здесь... — он подплыл к широкому изгибу смотрового окна и прислонился к нему спиной, притягивая за собой Яну, — а ты встанешь ко мне лицом и обхватишь меня ногами... в общем, если ты думаешь, что так не получится, то я готов тебе обратное доказать.
Собственно говоря, Пол уже так и делал. Яна, чей подбородок покоился на его плече, а лоб находился в считанных сантиметрах от прозрачного окна, ощущала щекочущий нервы восторг первого момента соития. Все должно было получиться, и уже получалось. Ее собственный вес, почти неразличимый, прижимал их ближе друг к другу. Затянутое облаками лицо планеты проносилось мимо, и пока Пол двигался глубоко внутри нее, Яна чувствовала, как в ней тоже поднимается грозовой фронт, готовый противоборствовать тому, что исходил из самых глубин Юпитера.
— Еще три минуты, — прошептал ей у самое ухо Пол.
Яна понятия не имела, как он это узнал. Она кивнула, держа глаза открытыми, и сосредоточилась на том, чтобы поймать волну. Все должно было идеально сработать. Все последние часы Яна задумывалась о том, возможно ли это... но всего через минуту-другую... ноги ее сжимались все крепче, глаза закрывались, рот открывался, все мышцы нижней части тела начинали двигаться в согласии с собственным внутренним ритмом.
А затем, совершенно внезапно — рано, слишком рано — склянки коммуникационной системы корабля начали звонить. Пол сделал последний судорожный толчок и оттолкнул от себя Яну.
— Нет, — выдохнула она. — Еще нет. Продолжай, Пол — еще минуту. Продолжай!
Но Пол оторвался от нее, скользнул прочь и нырнул в другой конец отсека. Яна крикнула:
— Пол, Пол, ты не можешь... — Судовые склянки по-прежнему продолжали звонить, но звучали они как-то не так. — Что ты делаешь?
— Это не ближайший подход. — Пол включил свет в смотровом отсеке, и Яна увидела его — голого, по-прежнему с могучей эрекцией — у самой двери. Он лихорадочно возился с замком. — Это тревога. Нарушение герметичности корпуса. Шлюз номер три... какой-то пьяный придурок... у, чертов шифр...
Наконец Пол испустил триумфальный рык, распахнул дверь и, по-прежнему совершенно голый, туда нырнул. Яна, с бешено колотящимся сердцем и отчаянно кружащейся головой, такая обалделая, точно ее на полпути с американских горок сняли, за ним последовала. Она понятия не имела, где может находиться шлюз номер три, но абсолютная безотлагательность в голосе Пола разом отбросила все остальное в сторону. Яна последовала за ним даже без всякой мысли о том, чтобы хоть как-то одеться.
Поразительное дело, но коридор, насколько она могла видеть, был сплошь заполнен шумными людьми. Все радовались, махали руками, отмечая ближайший подход к Юпитеру, которого на самом деле еще не произошло. Мужчина и женщина, полуодетые, привалились друг к другу, громко смеясь. Когда Яна проплывала мимо них, женщина пьяным голосом сказала:
— Давай, милашка, лови его. У него там так колом и стоит, можешь мне поверить.
Пол, в пяти метрах впереди, распахнул еще одну дверь и туда протолкнулся. Яна, следуя за ним более медленно, вплыла в отсек в тот самый момент, когда зазвонил еще один набор склянок. Эти звучали менее резко и на другой ноте, чем те, что прервали их в смотровом отсеке. Именно это и был момент ближайшего подхода к Юпитеру — а пустота в животе у Яны оставалась в целой вселенной от оргазма.
Помещение, в которое они попали, содержало в себе одну из выходных точек «Ахиллеса». Внутренний люк переходного шлюза уже был открыт. Пол схватился с крепкого телосложения темной фигурой, плавающей у наружного люка. Две предохранительные пломбы на нем уже были сорваны. Если бы отскочила последняя, воздух внутри корабля рванулся бы наружу, и его бы заменил находящийся под более низким давлением водород из атмосферы Юпитера. Тогда Яна, Пол и другой мужчина неминуемо бы погибли.
Яна посильней оттолкнулась от стены и головой вперед полетела по отсеку. Пол уже ухватил мужчину за шею и пытался оторвать его от люка, но ему негде было упереться. Мужчина не обращал на Пола никакого внимания и упорно продолжал возиться с третьей пломбой на люке.
Яна драться не умела, особенно в микрогравитации. Оказавшись поближе, она ухватила мужчину за правую руку, подтянула ее к себе и погрузила зубы в мясистую часть ладони.
Мужчина громко вскрикнул и отпустил люк. Отчаянно борящееся трио закрутилось в воздухе. Пол все еще пытался придушить массивного незнакомца. Яна отпустила зубы, но по-прежнему держала его за руку. Еще трое человек, двое из них члены команды, ворвались в отсек. Они схватили мужчину, прижали его к полу, и Яна впервые увидела его лицо.
Это был Себастьян.
— Я считаю, что именно я, а не Себастьян Берч, должна нести полную ответственность за все случившееся.
Доктор Вальния Блум сидела в небольшой медсанчасти ЛВС «Ахиллес». Ее рыжие волосы были зачесаны назад и спрятаны под плотной белой шапочкой. С тонкими губами, бледным как мел лицом и горящими глазами она напоминала живой скелет.
— Это было мое предложение, — продолжала доктор Блум, — и Себастьян Берч согласился на ряд процедур с использованием некоторых психотропных лекарств. В процессе нашей совместной работы за прошедшие недели я убедилась, что его навязчивый интерес к планетарным атмосферам и их облачным системам проистекает из какого-то глубинного принуждения, либо естественного, либо имплантированного в раннем возрасте. Мы двигались назад во времени, ища местонахождение его ранних воспоминаний. Сегодня днем мы пришли к тому времени, когда его память была модифицирована спасательной командой, которая обнаружила его потерянным и беззащитным в северном полушарии Земли. В попытке как-то обойти эту блокировку я ввела ему добавочную дозу лекарства. Себастьян хорошо переносил терапию, без очевидных побочных эффектов или какого-то аномального поведения. Сегодня за обедом он казался вполне обычным для себя, хотя, возможно, чуть более сдержанным, нежели остальные. Это было вполне объяснимо, поскольку все пребывали в состоянии эйфории, и я расценивала поведение Себастьяна как признак нарастания зрелости, которая соответствовала его реальному возрасту. Должна признать, что я также была в приподнятом настроении, и когда Себастьян вскоре после обеда исчез, я ни о чем таком не подумала. Я решила, что он пошел присоединиться к празднику в какой-то другой части корабля. Тогда как он...
Она указала на бессознательное тело, лежащее рядом на койке. Себастьян был погружен в глубокий сон.
Капитан Кондо, стоя в ногах койки, поднял взгляд на Яну и Пола. Оба они уже успели натянуть свою обычную одежду, хотя и несколько измятую.
— Вы или кто-то еще каким-то способом его отключали — посредством удара или использования какого-то успокоительного?
Яна и Пол помотали головами.
— И вы постоянно с ним находились, — продолжил капитан Кондо, абсолютно свежий и одетый с иголочки. — Вы были с ним с того момента, как вам удалось одолеть его у шлюза номер три, и до того, как его принесли сюда.
— Гм... не совсем все время. Два других члена команды несколько минут за ним наблюдали. Но они уверяли, что пальцем его не трогали, пока нас не было. Он просто потерял сознание, и они боялись как-то на его состояние влиять. — Пол не стал добавлять, что в те несколько минут они с Яной поспешили к смотровому отсеку, где как можно быстрее оделись, не особенно заботясь о каких-то мелких деталях своей наружности.
Капитан Кондо медленно кивнул.
— Разумеется, еще предстоит полное расследование этого инцидента, когда мы достигнем Ганимеда. На данный момент я хочу, чтобы вы ничего не говорили пассажирам. Я попрошу о том же самом всех остальных, кто находился в шлюзе номер три. — Тут капитан заколебался. — Я собирался добавить, что сделаю общее заявление, заверяя всех пассажиров, что «Ахиллес» остается в безопасном и исправном состоянии. Однако, у меня есть чувство, что подобная акция с моей стороны вовсе не требуется. Громадное большинство пассажиров находится под тем ложным впечатлением, что тревожные склянки, голые пассажирки, члены команды в состоянии высшего физического возбуждения... — его глаза переметнулись с Яны на Пола. Итак, он все знал! — физическое столкновение без применения оружия, а также буксировка бессознательной персоны по коридору к судовой медсанчасти не представляют собой ничего, кроме абсолютно нормальных и разумных элементов церемонии празднования юпитерианской пертурбации. Я полагаю, им лучше под этим впечатлением оставаться. Мистер Берч, безусловно, будет отныне содержаться под непрерывным пристальным наблюдением, о чем я сейчас же распоряжусь.
Капитан повернулся, явно собираясь уйти. Тогда Яна выпалила:
— Но что все это будет значить? Дадут ли нам с Себастьяном направиться дальше к Сатурну? Или мы... или нас... я хочу сказать, существует ли возможность того, что нас вернут обратно на Землю?
— На сей счет вам не следует беспокоиться. Вы были приняты на службу во Внешней системе, и подобное решение не может быть отменено. На Землю вы не вернетесь. Однако я гораздо менее уверен в том, что вам будет позволено проследовать дальше к Сатурну. — Капитан Кондо вопросительно взглянул на Вальнию Блум. — Я также думаю, что, весьма вероятно, доктор Блум решит следовать за вами, куда бы вы ни отправились. По крайней мере, в первоначальный период времени.
Вальния Блум вернулась к жизни. И энергично кивнула.
— Конечно. Именно я стала причиной этого инцидента. Теперь моя обязанность оставаться с Себастьяном, пока я в точности не узнаю, что с ним произошло.
— Это звучит достойно и разумно. Позвольте мне добавить, что приблизительно через шесть часов мы пристыкуемся к ганимедскому доку. И я надеюсь, что все вы найдете себе какое-то подобающее занятие — или, по крайней мере, отдохновение от непосредственных забот и тревог — на оставшуюся часть того, что на данный момент стало самой необычной юпитерианской пертурбацией в моей карьере.
Капитан Кондо церемонно кивнул всей небольшой группе.
— А теперь желаю вам очень доброй ночи.

22.

В ранние дни корпоративной империи Лигонов традиция была общеизвестной, пусть даже и негласной. Самые толковые представители каждого поколения возглавляли семейный бизнес. Достойные, но не слишком вдохновенные отправлялись в церковь или на военную службу, тогда как дебилы с характерным для кузена Гектора сочетанием тяжелого идиотизма и неистребимой энергии засовывались куда-нибудь в отдаленную часть обширных родовых поместий, где они особенно тяжкого вреда причинить не могли.
Глазея из иллюминатора, Алекс решил, что теперь семейство стало использовать новый принцип. Сегодня дурака посылали на бесплодную миссию в дальний конец Солнечной системы. Там ему предполагалось встретиться с человеком, который решительно всех избегал, и в неспецифичной манере убедить его поделиться своей арендой Пандоры в корпоративных интересах Лигонов.
Основываясь на до сих пор увиденном, Алекс счел, что довольно трудно поверить в то, что разумный человек захочет заполучить какую-либо часть системы Сатурна. Солнце здесь представлялось слабым и сморщенным световым диском, ничуть не похожим на лучистый шар, наблюдаемый с Ганимеда. Что же касалось самой планеты, огражденной колоссальной системой колец, то Сатурн производил впечатление холодной, отчужденной загадки. Когда двоюродная бабушка Кора описала будущее путешествие Алекса как «вояж на огороды Солнечной системы», дядюшка Каролюс рассмеялся и сказал: «Скорее на дачный сортир похоже». Относительно же конечного места назначения Алекса, к которому он теперь быстро приближался, вообще ничего толком сказать было нельзя — эта незначительная песчинка даже не могла сподобиться поддерживать какую-либо атмосферу, поле тяжести или цивилизацию.
Единственным спутником Сатурна, к которому все члены семьи Лигонов относились серьезно, был Титан, сегодня окутанный плотными углеводородными туманами, но в долгосрочной перспективе представляющий серьезный потенциал и, если верить профессиональным строителям миров, ни в чем не уступающий Ганимеду и Каллисто.
Так что же Пандора, уже в считанных минутах отсюда, имела предложить? Ровным счетом ничего, кроме старой характеристики недвижимости: местоположения, местоположения и еще раз местоположения. Она была весьма удачно расположена, чтобы оперировать с нее многочисленными фон Нейманнами, которые станут разрабатывать атмосферу Сатурна. Что еще более важно, Пандора также распоряжалась правами доступа к этой разработке.
Данный факт предельно усложнял жизнь нынешнему обитателю Пандоры, ибо, согласно опыту Алекса, когда Лигоны чего-то хотели, Лигоны этого добивались. В частности, они захотели, чтобы он оказался здесь, и он здесь оказался. Кейт не сомневалась, что работа, которую Алекс проделывал с предсказательной моделью, однозначно убедит начальство в том, что он должен остаться на Ганимеде. Ее рапорт с рекомендацией на этот счет дошел до самой Магрит Кнудсен — и отскочил от нее с совершенно противоположным приказом. Алексу предписывалось не только отправиться на Пандору и пообщаться с ее загадочным обитателем, но и обрисовать ему свою работу с предсказательными моделями, а также проблемы, с которыми они сталкивались.
И Кейт, и Алексу это показалось сущим оскорблением. Кейт провела определенную проверку по своим каналам и выяснила, что отшельник, живущий на Пандоре, имеет примерно в равной степени репутацию страшного обжоры и репутацию человека предельно высокомерного. Единственная причина, почему его о чем-либо надо было спрашивать, заключалась в том, что он в свое время работал на Магрит Кнудсен и, очевидно, задолжал ей какую-то услугу. Кроме того, несколько лет тому назад он — скорее благодаря чистой случайности, нежели чему-то еще, если верить его прежним коллегам — разобрался с крупной загадкой на Европе.
Алексу сказали не ждать никаких приветствий у единственного дока Пандоры. Он должен был сам пробраться к поверхности через многочисленные переходные шлюзы, после чего спуститься по длинной шахте лифта. Инструкции доводили его только до выхода из этого лифта. Дальше он должен был полагаться на самого себя.
Стыковка в условиях пренебрежительно малой гравитации Пандоры заняла всего несколько секунд. Тут Алекс, уже готовый покинуть свой одноместный корабль, вдруг заколебался. Все время бодрствования по пути от Ганимеда он провел, играясь со своей предсказательной моделью. Делая всевозможные предположения, он вводил их в модель в качестве экзогенных переменных и изучал результаты. Компьютер корабля имел связь с Неводом, но такую, которая позволяла лишь до безумия низкую скорость передачи данных. Результаты Алекса оказались скорее озадачивающими, нежели убедительными.
Нет, так просто бросить их он не мог. Отсоединив информационный кубик, где содержалась как его программа, так и самые последние результаты, Алекс сунул его в боковой карман своей дорожной сумки. Если, как настаивала Магрит Кнудсен, Свами Савачарья был компьютерным специалистом со значительными интеллектуальными ресурсами, Алекс мог найти там способ повторить свои последние прогоны в более благоприятной компьютерной среде.
Нисхождение в мрачные недра Пандоры не так подействовало на Алекса, как оно подействовало бы, скажем, на Кейт или на его матушку. Его мало интересовала физическая наружность всего окружающего — Алекс был «слеп как червь», согласно Кейт, когда речь шла о различных прелестях обстановки. Если бы он все же что-то вокруг себя замечал, то подметил бы там одну характерную черту, по поводу которой они с единственным обитателем Пандоры охотно бы согласились: простоту. Все стены были или из простого камня, или из тусклого пластика. Пройдя последний из трех массивных переходных шлюзов, Алекс снял скафандр и направился дальше.
В конце шахты лифта у него просто не осталось выбора на предмет того, что делать дальше. Единственный коридор метров сорока в длину кончался у стальной двери. Дверь была закрыта, но в самом ее центре имелась красная кнопка с табличкой: ПОСЛЕ НАЖАТИЯ КНОПКИ У ВАС БУДЕТ СЕМЬ СЕКУНД, ЧТОБЫ ВОЙТИ.
Алекс нажал на кнопку, проплыл внутрь, когда дверь открылась, и задумался о нужде для таких мер безопасности. Насколько он мог видеть, ни на поверхности Пандоры, ни внутри ее не было ничего, что человек в здравом уме мог счесть достойным кражи. Отсюда вытекал диагноз паранойи у того человека, которого он собирался навестить.
Сразу же за дверью Алекс оказался у боковой стены зала, что простирался и вправо, и влево. Если коридоры и лифты, которые он до сих пор видел, были предельно пусты, то это помещение с лихвой все восполняло. Оно было битком набито — но не мебелью, а машинами, сияющими машинами без единой пылинки на них, с великой заботой расставленными друг относительно друга. Единственный объект, который как по своей природе, так и по своему состоянию казался здесь не на месте, стоял метрах в восьми слева от Алекса.
Это был — Алексу пришлось приглядеться повнимательней, чтобы в этом удостовериться — человек. Мужчина колоссального размера, затянутый в измятые черные одеяния, и с черным капюшоном, который частично скрывал его лицо.
Мужчина кивнул Алексу. Рокочущим, но четким голосом он произнес:
— Я наблюдал за вашим продвижением с момента прибытия вашего корабля на поверхность. Должен сказать, прибыли вы в особенно неподходящее время.
— Для нас обоих, — отозвался Алекс.
Проигнорировав его, мужчина продолжил:
— Я не говорю вам «добро пожаловать на Пандору», ибо это было бы великой неискренностью с моей стороны. Тем не менее я спрошу вас, случилось ли вам уже пообедать.
Алекс давно не ел; ему, впрочем, особенно и не хотелось. Но поскольку это казалось неожиданной попыткой проявить вежливость, он помотал головой и сказал:
— Я не обедал.
— Я тоже. — Мужчина откинул капюшон, обнажая круглую бритую голову. — Разумеется, я Свами Савачарья. А вы, разумеется, Алекс Лигон. Возможно, вам будет проще звать меня Совой, хотя это не должно восприниматься как указание на какую-то близость в наших взаимоотношениях. И если я приглашаю вас разделить со мной дневную трапезу, то это лишь потому, что неспособность сделать это выявила бы прискорбный недостаток вежливости и гостеприимства с моей стороны.
Он направился в дальний конец зала. Алекс, который не был уверен, правильно ли он понимает, что этот человек говорит — невероятное дело, но он как будто бы приглашал Алекса на ленч, — тут же за ним последовал. Пока они двигались, он не мог удержаться от взглядов по сторонам. Артефакты, прикрепленные к стенам или смонтированные на полу, образовывали причудливую коллекцию. Ни один из них не был новым, а многие вообще казались из более раннего технологического поколения. Некоторые носили на себе отметины сильного жара, колоссального давления или тяжелого удара.
У Свами Савачарьи, должно быть, имелись глаза на затылке, поскольку он, не оборачиваясь, спросил:
— Вы, случайно, реликвиями Великой войны не интересуетесь?
— Не особенно. — На самом деле Алекс к Великой войне вообще никакого интереса не проявлял.
— Гм.
Молча они проследовали в другой конец помещения, а затем через отверстие в стенной перегородке, которая не доставала до потолка. Отверстие вело в такую тщательно оборудованную и удобную кухню, какой Алексу еще видеть не доводилось. Кухонная утварь включала в себя горшки и сковороды достаточно большие, чтобы обслужить десятка полтора человек, хотя у крепко сколоченного стола стояло только два кресла. В качестве дополнения к обстановке — довольно странного дополнения для любой кухни — в стену рядом с одним из кресел был встроен небольшой коммуникационный центр. Дисплей был включен, но предлагал только белый шум.
Стоило им только войти, как дисплей, словно бы их приветствуя, выдал целый калейдоскоп красок, а спокойный женский голос произнес:
— Подтверждение селекторного совещания Мастеров, которое состоится через один час. Целью является окончательно оформить соглашение Бестона с Сетью Головоломок.
Сова нахмурился.
— Принято и одобрено. — Он заметил вопросительный взгляд Алекса. — Этот канал предназначен исключительно для связи с Сетью Головоломок. Не могло ли так случиться, что вы интересуетесь или даже являетесь членом данной Сети?
— Нет, я не член. — Тут Алекс, убежденный, что сейчас последует еще одно «гм», добавил: — Я очень много занимался Сетью Головоломок, когда был моложе, и полагал, что у меня был шанс достичь уровня Мастера.
— Но вам этого сделать не удалось?
— Не совсем так. Моя семья сочла, что это не то, чем мне следует интересоваться. Моя матушка оказала на меня сильное давление, и я сдался.
— А. Проблема родителей. — Круглая темная голова кивнула. — У меня тоже были подобные сложности, пока мы не прекратили общение, когда я еще был подростком.
— Вы ушли из дома?
— Если быть более точным, меня оттуда вышвырнули. Мои родители, как и ваши, считали уровень моего интереса к Сети Головоломок необычным и неподобающим. — Сова махнул жирной ручищей в сторону одного из кресел. — Садитесь, пожалуйста. На самом деле не так многие вещи во вселенной следует подавать точно в срок, но идеальное суфле — одно из них.
Алекс сел за стол без особых надежд и ожиданий. Свами Савачарья явно мог управиться с целой горой пищи и, судя по его виду, частенько это проделывал, но количество совсем не обязательно вело к качеству. Алекс едал блюда, приготовленные лучшими поварами в Солнечной системе. Проспер Лигон не питал интереса к пище, зато вся остальная семья настаивала на высочайшем качестве кулинарии.
Сова в темпе произвел из нескольких духовок гигантское суфле, три вида своеобразно приготовленных овощей, пять разных соусов и буханку свежего хлеба, которую он с поразительной скоростью и ловкостью порезал. Алекс наполнил свою тарелку, начал есть и через несколько секунд удивленно воззрился на своего собеседника. Затем он покачал головой.
— Это просто феноменально. Думаю, ничего лучшего я никогда в жизни не ел.
— Очень может быть. — Сова пробовал осторожно, его пухлая физиономия была нахмурена. — Н-да, лучше обычного. Однако я чувствую, что чуть-чуть переборщил с эстрагоном.
Алекс не знал, что будет лучше — согласиться или не согласиться. Тогда он решил, что безопаснее будет есть молча. Пока что им не удалось договориться ни о чем, кроме того факта, что иметь родителей — большая проблема. Свами Савачарья также не проявлял никакой склонности к разговору, равномерно и задумчиво пережевывая пищу в количествах, обосновывавших потребность в чудовищных размеров кухонной утвари.
Наконец Сова оттолкнул от себя тарелку, вздохнул и сказал Алексу:
— Итак, мы вместе пообедали, что, возможно, обеспечит определенный уровень корректности во всем последующем. А возможно — не обеспечит. Позвольте мне быть откровенным. Я согласился встретиться с вами по одной-единственной причине: меня предупредили, что если я откажусь на это пойти, против меня может быть использована тактика силового давления. В особенности меня предупредили о физическом насилии или даже убийстве. Какова ваша реакция на подобные предупреждения?
— Это абсолютная чепуха. Я бы никогда не стал принимать в расчет такого рода угрозы.
— Весьма отрадно слышать. Уверены ли вы, что в данном случае говорите за все ваше семейство? Если так, то наша встреча может завершиться немедленно, и мы сможем вернуться к нашим соответственным интересам.
Тут Алекс попался. Если он был в чем-то уверен, так это в том, что за всю семью говорить не может. Наконец он сказал:
— Думаю, будет неплохой идеей, если мы с вами продолжим наше обсуждение.
— Очень хорошо. Давайте продолжим. Но я должен спросить — на какой основе? Вы бы хотели, чтобы я отказался от своей аренды Пандоры или поделился ею? Почему? И какие стимулы можете вы мне предложить, не считая того несущественного, что моя жизнь и физическое благополучие могут оказаться под угрозой?
— Мне даны полномочия предложить вам существенную денежную сумму, гораздо больше стоимости вашей аренды Пандоры.
— Деньги? — Сова пренебрежительно махнул рукой. — Мне случилось узнать, что вы работаете в государственном учреждении Внешней системы за жалованье, которое по стандартам вашей семьи является смехотворно малым. И я должен поверить, что ваш собственный принципиальный мотив в жизни — это деньги? Если же это не так, тогда почему вы решили, что я чем-то от вас отличаюсь? Полно, мистер Лигон, если в юные годы вы приближались к уровню Мастера Сети Головоломок, вы не можете быть совсем лишены интеллекта. Безусловно, вы способны представить более сильный аргумент. 
И насчет обжорства, и насчет высокомерия, похоже, все было верно. Алекс уже пронаблюдал, как Сова запросто убирает в свое чрево объем пищи, вполне достаточный для шестерых, а теперь стала проявляться его заносчивость. Алекс вспомнил слова Кейт: «Он такой жирный и упрямый, что ты нипочем его столкнуть не сможешь. Придется тебе каким-то другим способом его сдвинуть».
От немедленного ответа Алекса спас звонок коммуникационного блока, встроенного в стену у левой руки Совы. Тот же женский голос сказал:
— Совещание начнется через пять минут. Выберете визуальный режим или только аудио.
— Только аудио, — ответил Сова, а затем обратился к Алексу: — На краткое время мне может потребоваться уединение. Это дело колоссальной практической важности.
— Ничего-ничего. Я принес с собой программы и некоторые недавние результаты. У меня куча дел — если только вы сможете обеспечить мне доступ к компьютеру.
— Разумеется. Вы можете получить доступ к Неводу или, если предпочитаете, можете воспользоваться Цитаделью, которая целиком представляет собой мой внутренний, надежно защищенный ресурс. Если последняя...
Следующие слова Совы утонули в надсадной сирене, что огласила всю Совиную Пещеру. Алекс ощутил целый ряд тяжелых вибраций, прошедших через пол.
Когда сирена умолкла, снова заговорил женский голос:
— Мы регистрируем помехи на всех входящих коммуникационных каналах. Чужеродный объект, не предлагающий никакой идентификации, приближается к Пандоре и ищет насильственного вторжения. Весь внешний доступ запломбирован. Отграничение Совиной Пещеры от внешних влияний завершено.
Заметив вопросительный взор Совы, Алекс покачал головой.
— Я здесь не при чем. Понятия не имею, что происходит.
— Я в той же мере. Привязка данного события ко времени является чудовищно неподходящей. Если, разумеется, оно не было специально задумано как вмешательство в мою запланированную активность. Селекторное совещание начнется через считанные минуты. Кому нужно атаковать Пандору и зачем? Впрочем, здесь не лучшее место, чтобы адресовать подобные вопросы. Идемте. — И Сова повел Алекса из кухни по всей длине Совиной Пещеры.
Когда они добрались до другого конца громадного прямоугольного зала, Алекс понял смысл последнего замечания Совы. Коммуникационный центр в кухне был маленьким и примитивным. Тот же, к которому они приблизились, представлялся не менее изощренным, нежели любой в корпоративных помещениях «Лигон-Индустрии».
Сова устроился в массивном мягком кресле.
— Разумеется, мы не находимся в какого-либо рода опасности. Мы запломбированы и защищены как от материального, так и от электромагнитного проникновения. — Алексу он показался столь же заинтригованным, сколь и раздраженным, пока его жирные пальцы бегали по пульту. — Ни один корабль в Солнечной системе не способен причинить существенного материального ущерба Пандоре. Таким образом, остается вопрос: кому понадобилось являться сюда, глушить все входящие сигналы и пытаться пролезть внутрь? Все коммуникации в Солнечной системе отслеживаются. Человек должен быть круглым дураком, чтобы вообразить, что подобная ситуация может затянуться надолго или что он и его корабль не будут незамедлительно арестованы.
«Человек должен быть круглым дураком...»
У Алекса не было проблемы с поисками кандидата. Гектор! Его кузен знал, что семья Лигонов хочет выкинуть текущего арендатора с Пандоры. Люси Мобилиус предложила Гектору совершить какое-нибудь великое деяние. Мог ли его кузен быть таким идиотом, чтобы подумать, будто угроза Свами Савачарье на его домашней территории может пойти на пользу делу — причем в то самое время, когда сам Алекс находился здесь для переговоров?
Мог. Причем с легкостью. Это был тот самый вид безмозглого действия, лишенного всякой мысли о последствиях или о том, что он сам будет делать дальше, на котором Гектор специализировался с тех пор, как научился ходить. Алекса при этом больше всего раздражало то, что его кузену всегда удавалось выйти сухим из воды. Бабушки и дедушки, тетушки и дядюшки говорили: «Ну-у, так ведь это же Гектор. Вы же знаете, каков наш Гектор...» На этом все и заканчивалось.
Все это Алекс затруднился бы объяснить тому, кто не был членом его семьи. Тогда он сказал:
— Вы упомянули о том, что боялись агрессивных действий, если не будет достигнуто некое соглашение. Селекторное совещание, которое вы пропускаете, случайно, с этим не связано?
Сова закончил бегать пальцами по пульту.
— Мы полностью заглушены — как в отношении входящих, так и исходящих сигналов, — сказал он. — Не могу сделать никаких оценок, как долго это может продлиться. — А затем: — Мое селекторное совещание — совершенно иной предмет. Следили вы за недавними утечками новостей о послании внеземного разума?
Опять внеземной разум! Алекса словно током дернуло. Эти инопланетяне у него уже неделями в голове сидели. Они входили в некоторые высоковероятностные варианты будущего, причем каким-то странным и запутанным образом. Но Сова, разумеется, на это ссылаться не мог.
— Сплетню-другую про послания внеземного разума я слышал, — осторожно ответил Алекс. — Но тем каналам редко когда веришь.
— Обычно верить не следует. Однако в данном случае ситуация несколько иная. — Сова поудобнее устроился в кресле. Со склоненной вперед головой и прижатыми друг к другу ладонями он напомнил Алексу какого-то древнего резного идола. Алекс стоял и неловко топтался.
— Полагаю, я могу этим с вами поделиться, не нарушая конфиденциальности, — наконец сказал Сова. — Время для официального выпуска новостей уже не за горами. Члены Сети Головоломок, как вы, несомненно, сознаете, чужого общества не ищут и им не наслаждаются. Мы не кучкуемся, не собираемся вместе, редко принимаем коллективные решения. Однако несколько лет тому назад была принята договоренность, что на уровне Мастеров среди игроков Сети Головоломок может в этом плане существовать одно выдающееся исключение. Оптимальным вызовом в качестве головоломки безусловно следует считать расшифровку сигнала от внеземного разума. Для подобного случая мы пожертвуем уединением и анонимностью. Мы станем вместе работать, а при необходимости даже встретимся.
— Здесь, в Совиной Пещере?
— Думаю, нет. — Лицо Совы красочно отразило его отвращение при этой мысли. — Данное помещение является — или некогда являлось, и впредь должно будет являться — моим личным убежищем.
— Но если вы не встретитесь здесь, вам придется отправиться куда-то еще.
— Ваше утверждение, хотя и неоспоримо истинное, вряд ли является триумфом дедуктивной мысли.
— То есть, вы говорите, что слух верен — что послание внеземного разума было действительно принято?
— Ваш скепсис перекликается с моими собственными чувствами, когда я впервые уловил эти слухи в выпусках инфостудий. Обычно я отбрасываю как заведомо нелепые все заявления о сигналах от инопланетян. Это оставалось моей позицией несколько последних недель, когда подтверждения новостей так и не поступило. Однако четверо суток тому назад ситуация кардинальным образом изменилась. С группой высших Мастеров Сети Головоломок, одним из которых случилось быть мне, связался человек по имени Филип Бестон. Он директор станции «Цербер» в юпитерианской точке Л-5. Бестон заверил нас, что некий сигнал со звезд действительно был принят — он воздержался от того, чтобы назвать его сообщением, ибо никакой интерпретации пока еще выполнено не было. Однако он в самом деле предложил убедительные доказательства как регистрации сигнала, так и его подтверждения. Более того, он предложил избранным старшим членам Сети Головоломок присоединиться к его группе в совместном усилии высокого уровня, нацеленном на выполнение первых шагов по трансформации бессмысленного информационного потока во вразумительное сообщение. Как вы можете себе представить, от подобного предложения оказалось невозможно отказаться. Обычно члены Сети Головоломок работают в изоляции. Теперь же, впервые в истории, мы объединим наши находки и гипотезы. Целью сегодняшнего селекторного совещания было всего лишь окончательно определить место встречи для данного совместного усилия, ибо тесная близость представляется существенно важной.
— Значит, вы все-таки куда-то отправляетесь.
— Поскольку я не склонен превращать Совиную Пещеру в отель для Мастеров Сети Головоломок, случай, к несчастью, представляется именно таким.
— А куда?
— Я не могу быть уверен. Однако, вероятнее всего, это будет Ганимед. Там постоянно проживает более половины Мастеров Сети Головоломок.
— Просто не верится. Ведь я же сам с Ганимеда прибыл. И вы меня через пол-Солнечной системы протащили...
Брови Совы поднялись чуть ли не до верха круглого лба.
— Извините? Простите? Я вас протащил? Я никого никуда не тащил. Ваше присутствие было мне навязано посредством возмутительного давления со стороны вашей семьи и одного старшего члена ганимедского правительства.
— Вы правы. Забудьте, что я сказал. Просто я так же сильно не хотел сюда приезжать, как вы не хотели меня здесь видеть. Но почему вы не сказали мне, что в ближайшее время можете оказаться на Ганимеде?
— По лучшей из всех возможных причин. В то время, когда ваше путешествие началось, я еще понятия обо всем этом не имел. Я по-прежнему испытывал предельный скепсис по поводу сообщений СЕТИ. К тому времени, как мои сомнения были развеяны звонком и сопутствующим доказательством Филипа Бестона, вы уже находились в пути.
— Извините. — Алекс решил, что выпускать пар в сторону Совы ни к чему хорошему не приведет. — Я мог бы и сам прикинуть хронометраж. И тем не менее, предполагая, что вы все-таки посетите Ганимед, как долго вы там пробудете?
— Понятия не имею. Возможно, несколько недель. Или даже несколько месяцев. Желание находиться здесь, в окружении необходимых благ и уединении собственного дома, очень во мне сильно. В то же самое время можно предположить, что мы добьемся серьезного прогресса при расшифровке послания со звезд. Вполне вероятно, это нереалистичный оптимизм, но как тогда можно будет воспротивиться желанию остаться, по меньшей мере, на период первоначальной фазы открытия? Все это представляет собой подлинный случай знаменитого Буриданова осла.
— Да, действительно. — Алекс восславил всех возможных богов за то, что смог узнать эту ссылку на Буриданова осла, изголодавшегося до смерти из-за того, что он так и не сумел выбрать между двумя одинаковыми охапками сена. Кузен Гектор вполне мог бы заметить, что Сова — все-таки Сова, а не осел, а также что Буридан — довольно странное имя для его папаши.
Кроме того, Алекс увидел здесь редкостную возможность оказаться героем для своей семьи.
— Вы собираетесь по меньшей мере в течение нескольких недель находиться вдали от Пандоры. В ваше отсутствие «Лигон-Индустрии» несложно будет устроить операционный центр по добыче гелия-три из атмосферы Сатурна в другом конце Пандоры — так далеко, что вы даже никогда не осознаете о его присутствии. А весь проект «Звездное семя-2» не так уж долго и продлится — этого просто не может быть ввиду существенных штрафных санкций. Если мы гарантируем, что монтаж будет произведен в ваше отсутствие, а также что ничто не затронет Совиной Пещеры...
Сова кивнул, и на какой-то момент Алекс отважился понадеяться, что сделка может состояться. Однако затем Сова сказал:
— Сейчас преждевременно принимать любые подобные решения. Я еще не знаю, где соберутся Мастера Сети Головоломок, а вы меня уже на Ганимед запустили. Возможно, что-то подобное удастся организовать — если все пойдет именно так, и когда мои передвижения станут более определенными. — Он махнул похожей на диванный валик рукой, отметая эту тему в сторону. — Достаточно этих спекуляций. Я объяснил вам причину моего интереса к внеземному разуму. А какова основа для вашего? Я почувствовал у вас больше энтузиазма к данной теме, чем ко всем остальным предметам, о которых мы упоминали.
Алекс покачал головой.
— Основа моего интереса сложна и относится к моей работе с предсказательными моделями. Потребуется немалое время и доступ к компьютеру, чтобы ее объяснить.
— Время, очевидно, доступно нам в весьма обильных количествах. — Сова снова махнул рукой, на сей раз в сторону дисплеев, которые показывали, что все внешние коммуникации по-прежнему заблокированы. — Почему вы заинтересованы в послании внеземного разума? И какое компьютеры могут иметь к этому отношение?
Алекс вначале заколебался. Что мог этот человек знать о компьютерном моделировании? Он начал медленно и осторожно, выдавая тот род общего объяснения, который обычно годился для начальства, пока Сова не нахмурился и не сказал:
— Детали, пожалуйста, причем максимально полные. Общие места и неясности являются прибежищем проходимцев, политиков и бюрократов.
Ну, если так...
Алекс принялся описывать свою работу на более глубоком уровне, ободряемый пристальным вниманием и периодическими кивками Совы. Когда он добрался до заковыристой темы предсказанного вымирания человечества и его зависимости от экзогенных переменных, Сова вздрогнул и кивнул.
— Я тоже получал указания о приближающейся катастрофе со всех концов Солнечной системы. Свидетельство, которое я наблюдал, представляется достаточно неясным, но оно предполагает наступление кризиса гораздо раньше, чем через столетие. Принимала ли ваша программа в расчет возможный эффект нового оружия, оставшегося от Великой войны?
Алекс покачал головой.
— Такого оружия я не включал, потому что никогда ни о чем подобном не слышал.
— Очень хорошо. Есть еще два аномальных фактора, которые вы могли бы принять в рассмотрение. Во-первых, небольшая группа генетически модифицированных людей была создана как побочный продукт Великой войны. Настолько я знаю, они ведут тихую и продуктивную жизнь, но их влияние на будущие события нельзя недооценивать.
— Мне о них известно, и я прогонял модель с их присутствием и без. Результаты существенным образом не изменились.
— Очень хорошо. Далее, существовала группа людей с очень большой продолжительностью жизни, почти бессмертных, которые были активны на Ганимеде, но исчезли поколение назад. С тех пор их никто не видел, и было высказано предположение, что они решили переместиться к дальним пределам Внешней системы. Однако они также могут быть существенно важны для будущего.
Алекс кивнул.
— Я тоже о них знаю и прогонял модель так и так, с ними и без них. Они также не вносят никакой разницы.
— Тогда на данный момент других предложений я не имею. — Сова снова взглянул на дисплей заблокированных коммуникаций. — Давайте вернемся к вопросу влияния внеземного разума. Можете ли вы описать, как присутствие инопланетян влияет на вашу предсказательную модель?
— Я могу не просто описать. — Алекс пошарил в своей дорожной сумке и достал оттуда информационный кубик. — Я могу показать. Здесь все программы и результаты. Мы можем... ах, нет, пожалуй, не можем. С заблокированной наружной коммуникацией нам не добраться до Невода. Мои модели съедают очень серьезные компьютерные ресурсы.
— Подобные ресурсы, к счастью, доступны. — У Совы сделался самодовольный вид. — Задолго до активации Невода я предвидел опасности и сложности в обеспечении конфиденциальности моей работы. Если честно, одной из моих принципиальных забот являются другие члены Сети Головоломок. Ловчить с головоломкой никоим образом не запрещено, включая проникновение в чужие базы данных. По этой причине я установил здесь, на Пандоре, независимую компьютерную мощность.
Алекс засомневался.
— Когда я сказал, что моя модель ест компьютерное время и ресурсы, я всерьез об этом говорил.
Сова наклонил массивную голову.
— Я тоже не шучу. Просто попробуйте и посмотрите. Подозреваю, один из нас будет сильно удивлен.
Сова имел в виду компьютерные ресурсы. Алекс, по мере продвижения прогонов, был и впрямь не на шутку удивлен, но совсем по другим причинам.
Компьютерная мощность, доступная внутри Цитадели, полностью оправдала слова Совы, имея куда большие возможности по сравнению со всем, что было доступно Алексу до ввода в работу Невода. Предсказательная модель прогонялась быстро, с необычайно высоким уровнем деталей. Причина изумления Алекса, однако, лежала в другой сфере.
Он начал с повторения серий прогонов, в которых присутствие чужаков предполагалось активным в Солнечной системе где-то начиная со следующей половины столетия. В точности продублировав сделанные прогоны, Алекс не удивился абсолютно сопоставимым результатам.
— Видите, все остается стабильным, — сказал он Сове. — Никакого переизбытка, никакого коллапса Солнечной системы, никакого конца человечества.
— Отрадное заключение, поскольку в данных временных рамках мы сами имеем разумные надежды сохраниться.
— Действительно. Но теперь посмотрим, что случится, когда я сделаю те же самые прогоны и не введу никакого присутствия чужаков в качестве переменной.
Снова получилось точное повторение прогонов, уже проделанных Алексом. Откинувшись на спинку кресла, он ожидал возникновения нестабильности — вначале медленного, а затем, начиная с середины столетия, катастрофического. Алекс был так убежден в том, что именно ему предстоит увидеть, что даже не уделял должного внимания результатам. Только когда временная отметка достигла 2188 года, а общая численность населения продолжала равномерно расти, и все переменные оставались в допустимых границах, он резко выпрямился в кресле.
— Этого просто не может быть!
— В самом деле? — Сова тоже расслабился, наблюдая за почти гипнотическим маршем цифр и графиков по дисплеям. Хмурясь, он подался вперед. — Простите, если покажусь вам недостаточно восприимчивым, но никаких аномалий я здесь увидеть неспособен.
— Именно это здесь и не так.
— Черная кошка в темной комнате? — загадочно улыбаясь, спросил Сова.
Алекс не стал отвлекаться на Совиные непонятности и указал на год, теперь уже 2190, а также на дисплей с численностью населения, которая приближалась к двенадцати миллиардам. — Раньше такого никогда не бывало. Без влияния инопланетян как экзогенной переменной модель всегда достигала кризисной точки около 2140 года. Население никогда не вырастало больше максимального значения в десять миллиардов.
— Этому есть простое объяснение. — В голосе Совы особого недоумения не звучало. — Либо существовала проблема с моделью в ваших ранних прогонах, либо она существует сейчас.
— Вы не понимаете. Эта та же самая модель. Я просто загрузил копию, прежде чем покинуть Ганимед. Должно быть, дело в вашем компьютере. Он недостаточно мощный, чтобы прогонять мою модель.
— Никоим образом. — Все признаки скуки у Совы мигом исчезли. — Возможности Цитадели выше, чем у всех ганимедских мощностей.
— Вы сказали, что когда вы работаете в этом режиме, у вас нет доступа к Неводу.
— Это верно, но не имеет отношения к делу. Если вас беспокоит простая скорость компьютерной обработки, то компьютеры в Цитадели должны быть более чем адекватны. А в плане других элементов компьютерной обработки вы полагались на Невод?
— Конечно, полагался. Но я не вижу, как это могло изменить результаты прогона. Вы предполагаете, что сам Невод может дестабилизировать результаты моей предсказательной модели?
— На первый взгляд я согласен, что данное утверждение представляется абсурдным. Но что мы в действительности знаем о Неводе и о том, как он работает? Вы уже достаточно далеко прогнали вашу модель?
— Достаточно, чтобы вконец меня смутить.
— Тогда с вашего разрешения я проверю внешнюю ситуацию. — Сова тронул с полдесятка клавиш на пульте. — Гм. Внешние сигналы остаются недоступными. Все, однако, не так скверно... я должен подумать...
Сова закрыл глаза и обратился в обсидиановую статую. Алекс глазел на его громадную тушу, неподвижно застывшую в мягком кресле, и не решался вмешаться. У него тоже было, чем занять свою голову. Алекс снова перевел внимание на дисплей. Тот продвинулся еще на двадцать лет вперед. Все параметры по-прежнему имели разумные значения. Согласно его модели, через сто лет от настоящего момента человечество продолжало прекрасно развиваться.
Невод как значимый фактор? Это поднимало целый ряд новых вопросов. Невод имел доступ ко всем банкам данных в Солнечной системе. Он мог использовать и использовал любую информацию, которую запрашивала модель. Однако на уровне совершенства и сложности предсказательной модели не существовало никакого способа, посредством которого любой человек мог надеяться отследить всю совокупность используемых данных — даже для одного дня предсказания, не говоря уж о столетии.
Так с чем же все это оставляло Алекса? Он уже капитально подставился, заверяя всех от Кейт до Магрит Кнудсен, что с Неводом его предсказательная модель дает верные результаты. Все, что ему требовалось — это адекватные компьютерные возможности. Но здесь имелось встроенное допущение: единственное, что Неводу при этом предполагалось делать, это проводить компьютерную обработку. Однако, поскольку у Невода была власть привлекать те наборы данных со всей Солнечной системы, которые сам компьютер находил уместными для обработки, то точное воспроизведение результатов нельзя было гарантировать. Какими данными мог располагать Невод, чтобы утверждать, что будущее Солнечной системы без присутствия там инопланетян является нестабильным и обреченным на вымирание человечества, тогда как будущее, содержащее присутствие инопланетян, является стабильным? И почему компьютер Цитадели, с инопланетянами или без, предсказывал будущее, лишенное всякого фатального коллапса?
Алекс был способен на столь же глубокую интроспекцию, что и Сова. Когда от коммуникационного терминала донесся глухой гудок, оба его проигнорировали.
Гудок раздавался снова и снова. Наконец поверх стандартного сигнала вызова прозвучал разгневанный голос:
— Привет, Пандора. Станция безопасности Атласа с вами говорит. Вы принимаете наш звонок?
А затем более слабым тоном, подальше от микрофона:
— По-моему, они там все дрыхнут или вырубились. Интересно, знают они вообще о том, что их глушили?
Сова нахмурился, открыл глаза и ответил:
— Мы не спим и находимся в ясном сознании. Последнее состояние, судя по всему, существует за пределами вашего опыта.
— А, это опять вы. Вообще-то вы бы лучше нас поблагодарили. Мы арестовали того придурка вместе с его кораблем, который ваши линии связи блокировал.
— У вас есть идентификация и мотив?
— Еще нет. Он ведет себя как герой народного эпоса и не говорит ни слова, а у нас еще нет возврата на предмет идентификации его корабля. Впрочем, регистрация у него ганимедская. Есть на Ганимеде кто-то, кто вас не любит?
— Масса народа.
— Какой приятный сюрприз. Можете вы себе представить, кто бы это мог быть?
Сова пристально глянул на Алекса.
— Нет.
— Если захотите выдвинуть обвинение, дайте нам знать. Мы взяли этого приятеля на буксир и уже ведем его, куда следует. Как только вы решите выйти из глубоких раздумий, вас тут целый поток сообщений ожидает. О ревуар, мой неблагодарный друг.
— Гудбай.
— Похоже, он вас хорошо знает, — сказал Алекс и тут же понял, что это может быть не самым дипломатичным замечанием.
Сова пожал плечами.
— Это не первый мой контакт с воинственными людьми, которые называют себя силами безопасности Атласа. Такое ощущение, что их главная цель в жизни — защищать меня и Совиную Пещеру от физического нападения, причем предпочтительно путем размахивания кулаками и всевозможной стрельбы. Я не раз указывал им, что данный объект гораздо безопаснее их собственной базы на Атласе. Внешне они достаточно разумны, однако этого факта почему-то уяснить неспособны. Впрочем, это несущественно. Давайте лучше посмотрим, что мы пропустили за последние несколько часов. — Он коснулся пульта и изучил список входящих сообщений. — Я так чувствую, все они могут подождать — за исключением вот этого пункта.
Еще один тычок по пульту. На небольшом экранчике появились три коротких предложения. «Место встречи: Ганимед, уровень 147, сектор 291. Индивидуальные рабочие места оборудованы. Начальная дата в зависимости от графика Филипа Бестона».
Сова вздохнул.
— Так я и думал. Возникает необходимость на какое-то время покинуть Совиную Пещеру.
— И отправиться на Ганимед? Это сообщение от группы Сети Головоломок?
— Да, от нее. И почти наверняка его послал Аттобой. На нем фирменный знак его лаконичности. Я после его расшифрую.
— Но оно кажется вполне прозрачным.
— Это сообщение не было бы от Аттобоя, если бы в нем не содержалось какой-то скрытой информации внутри ясного текста.
— Можете вы сказать, когда начнется ваша встреча?
— Думаю, нет. Его последнее предложение я принимаю за номинал.
— Сможем мы встретиться снова, когда вы прибудете на Ганимед?
Этот вопрос вызвал пока что самое долгое колебание Совы. Наконец он сказал:
— Ваша модель выглядит новой и интригующей, и она предлагает загадки, которые я пока что неспособен решить. Интуиция подсказывает мне, что такое решение может иметь далеко идущие последствия. Все это определенно входит в список «четыре-сигма».
Сова сделал паузу, так внимательно изучая Алекса, как будто они только что познакомились. Затем бритая голова едва заметно кивнула.
— До вашего прибытия я многое слышал о семействе Лигонов, и все это, должен признать, было в высшей степени негативно. Вы не подкрепили моих предубеждений. У вас есть подлинный интерес к интеллектуальным проблемам и талант их решать. Если я окажусь на Ганимеде, я не нашел бы перспективу еще одной нашей встречи столь уж невыносимой.
Поспешишь — людей насмешишь. Алекс решил не настаивать на чем-то большем и сказал себе, что согласился прибыть на Пандору только потому, что семья на него надавила, и что он ни секунды не ожидал какого-либо успеха. Теперь же, вернувшись на Ганимед, он сможет доложить Просперу Лигону и всем остальным, что, несмотря на слабоумное вмешательство кузена Гектора, он добился реального прогресса. Свами Савачарья согласился встретиться с Алексом еще раз — на Ганимеде!
Если бы Алекс об этом знал, ему следовало бы пожалеть о том, что там не было Магрит Кнудсен, которая смогла бы представить ему еще более поразительной оценку сложившейся ситуации. Согласие встретиться снова представляло собой высочайший комплимент, какой Сова мог кому бы то ни было предложить. Алекс привлек внимание Совы самым действенным способом из всех возможных: он предоставил ему загадку слишком смутную и тонкую, чтобы ее можно было решить на месте.
В перевернутой вселенной Совы то, чего нельзя было разрешить сразу же, вовсе не являлось раздражающим фактором; гораздо скорее это в более благоприятных условиях могло послужить источником продолжительного наслаждения в течение грядущих месяцев и лет.

23.

Отчетные собрания на станции «Аргус» проходили каждый вторник, начинаясь в полдень. Сегодня был понедельник, смехотворно раннее утро. Зачем же ее призывали в конференц-зал?
Милли — только что из постели, с падающими на глаза волосами, без всякого завтрака, изголодавшись по свежему кофеину и менее чем наполовину проснувшись — ответила на звонок и поспешила на собрание. Несмотря на все ее усилия, она прибыла на десять минут позже, чем требовалось. Входя в конференц-зал, Милли уже мысленно готовилась к словесной порке от Джека Бестона.
На пороге она изумленно помедлила. Конференц-зал был пуст. Сиплый голос у нее за спиной произнес:
— Да-да, вы куда надо пришли. Мы все опоздали. Входите и давайте начнем.
Милли обернулась. Джек Бестон стоял позади нее, его обычно красноватое лицо было совсем бледным и натянутым. Под боком у него находилась загадочная Зеттер.
— Что я вам говорил? — спросил Джек. Похоже, он обращался к Милли, а не к Зеттер. — Еще до того, как мы станцию «Цербер» покинули. Я знал, что этот ублюдок что-то готовит.
По интонации Милли смогла понять, что слово «ублюдок» использовалось в несколько ином смысле. Теперь это была характеристика, а не кличка.
— Зеттер, — продолжил Джек. Махнув женщинам на два стула с жесткими спинками, он устроился на третьем, сложив руки за спиной. — Расскажите ей.
На лукавой мордочке Зеттер выразилась неловкость, словно раскрывать информацию кому-то кроме самого Джека Бестона она считала беспрецедентным и весьма опасным занятием.
— Мы получили информацию со станции «Цербер», — сказала она, дернув острым носиком. — Вскоре после того, как вы оба оттуда отбыли, Филип Бестон отправил секретное сообщение некоторым старшим членам Сети Головоломок.
— Все-таки недостаточно секретное, — сказал Джек. — Скажите, Милли, вы когда-нибудь об этой Сети Головоломок слышали?
— Да. — Сейчас не время было вдаваться в детали. Милли слишком хотела узнать, что именно сообщил Ублюдок.
— Если вкратце, — продолжила Зеттер, — то Бестон предложил заключить рабочее соглашение между станцией «Цербер» и Сетью Головоломок. Они образуют совместное предприятие для интерпретации сообщения СЕТИ. Бестон обеспечит им доступ ко всему, что он и его команда сумеют обнаружить. Команда Сети Головоломок, в свою очередь, на эксклюзивной основе передаст ему любые результаты, какие ей удастся получить.
— Если обрисовать все иначе, — вмешался Джек, — то нас попросту кинули. Ублюдок выписал себе лучшие мозги в Солнечной системе по решению подобных задач. Эти типы работают с изощренными интеллектуальными проблемами просто удовольствия ради. Не знаю, насколько они хороши, но склонен предположить, что они самые лучшие.
— Это так, — сказала Милли. — Они абсолютно лучшие.
— Тогда нас вдвойне кинули. Они психи, но они смышленые психи. Это самая худшая разновидность. — Джек осел на стуле, пристроив подбородок на ладонях. Несколько мгновений спустя он поднял взгляд. — А каким это образом, Милли Ву, вы так об этом осведомлены? Не обхаживал ли вас Ублюдок, пытаясь к себе переманить?
Это было до неловкости близко к истине. Милли решила пойти в другую сторону.
— Я знаю Сеть Головоломок, потому что я долгое время в нее входила. По сути, я в течение трех лет была чемпионкой среди юниоров. Я выпала оттуда только когда поняла, что мысли о СЕТИ отнимают у меня все больше и больше времени.
— В самом деле? — Глаза Джека Бестона превратились в зеленые щелки. — Три года подряд? — Милли явственно слышала, как у него в голове реле щелкают. — Зеттер, на данный момент это все. Мне надо с Милли Ву несколькими словами обменяться. Наедине.
Узкая мордочка Зеттер затвердела, а рот сжался до тонкой черты.
— Вы хотите, чтобы я ушла?
— Вы правильно меня поняли.
— Но как же наш... источник. Какие инструкции мне следует ему дать?
— Скажите — пусть продолжает смотреть и слушать. Со всем остальным мы собираемся отсюда справиться.
Зеттер кивнула и не ответила, но уходя, бросила на Милли ненавидящий взор, которого та вроде бы ничем не заслужила.
— Итак, Милли. — Джек Бестон пододвинул свой стул поближе. — Если вы были чемпионкой три года подряд, в то время в Сети Головоломок у вас должна была сложиться очень приличная репутация. У вас наверняка остались там близкие друзья.
Существовали вещи, которые никогда не следовало говорить начальству, независимо от степени провокации. Теперь Милли сказала как раз одну из таких вещей:
— Подите к черту, Джек Бестон. Я не стану этого делать. — Возможно, дело было в нехватке свежего кофеина. — Даже если вы встанете на карачки и пресмыкаться передо мной начнете.
— Я запросто могу это сделать. Но Милли, послушайте меня хоть одну минутку. — Он пододвинул свой стул еще на несколько сантиметров. — Вы сами всю кашу заварили. Да, это называется аномалией Ву-Бестона, но все куда скорее помнят Ву, чем Бестона. Как это и должно быть. Но мы с вами знаем, что регистрация — только часть всей истории, и не самая главная. Сегодня никто не помнит, кто открыл Розеттский камень, а помнят только имена тех людей, которые использовали его, чтобы расшифровать иероглифы. Ублюдок не хуже нас это знает. Меня не удивит, если он годы тому назад все это замыслил. Он хитрый дьявол.
А теперь предположите, что вы входите в команду Сети Головоломок, которая работает над интерпретацией сигнала. Ваше имя будет связано со всеми фазами работы: регистрацией, подтверждением, интерпретацией. На все времена единственным именем, которое будут связывать с первым сигналом СЕТИ, станет Милли Ву.
— И Джек Бестон. Но что он отсюда извлечет?
— Удовлетворение от сознания того, что побил Ублюдка на всех фронтах. Милли, вы понятия не имеете, как это будет сладостно. Можете вы это сделать? Можете вы присоединиться к усилиям Сети Головоломок по интерпретации?
— Нет. Это невозможно. Я слишком долго была от нее в стороне. — Однако, говоря об этом, Милли уже представляла себе возможный подход.
Дело было в том, что Милли не совсем, как она уверяла Джека Бестона, сожгла мосты. По сути, не далее как шесть месяцев тому назад с ней связался один из Мастеров, Хапуга, пожилой мужчина со вкусом к девочкам подросткового возраста и определенной симпатией к Милли (Мастерам Сети Головоломок полагалось быть хитроумными, но никто не говорил, что они должны быть высоконравственными). Хапуга послал ей головоломку и пригласил пообедать. Милли в тот же день решила головоломку, вернула ответ и отклонила предложение об обеде. Тем не менее, она чувствовала уверенность, что дверь открыта. Хапуга был насколько любезен, что заверил ее в том, что Милли по-прежнему является первой кандидаткой на уровень Мастера Сети Головоломок.
Джек Бестон внимательно за ней наблюдал. Как достаточно часто говорила ей Ханна Краусс, он не был тем человеком, который легко принимает слово «нет» за ответ. Куда скорее Людоед принимал за ответ то, что ему хотелось. Милли, с другой стороны, всего этого уже досыта наелась.
— Предположим, — внезапно сказала она, — что я ошибаюсь и что мне удастся присоединиться к работе Сети Головоломок по интерпретации. Не существует никакого варианта, при котором ваш брат стал бы пересылать информацию на станцию «Аргус».
— Конечно, он этого делать не станет. Нам придется отправиться туда, где будет размещен информационный центр.
— Нам? Что вы имеете в виду? О ком вы говорите?
— О нас двоих. О вас и обо мне. Теперь, когда у нас есть подтвержденный сигнал, наша интерпретационная команда и без меня отлично справится.
— Охотно в это верю. Но что вам делать на Ганимеде? Чемоданы мне подносить? Потому что я могу совершенно точно заверить вас в одном: на высшие уровни Сети Головоломок ни один человек не будет допущен без соответствующего послужного списка и поручителей.
Бледная физиономия Джека Бестона вдруг сделалась ярко-красной. Милли приготовилась к патентованной вспышке людоедского гнева, но ее не последовало. Вместо этого Джек перевел дыхание, после чего тихо сказал:
— Не сомневаюсь, что вы правы. Если я отправлюсь на Ганимед, то буду делать все самое полезное для интерпретации сигнала. — А затем, более настойчиво: — Милли, вы должны понять, каково мне сейчас. Проект СЕТИ страшно для меня важен. Я посвятил ему большую часть своей жизни и не могу вынести мысли о том, что буду находиться где-то еще, кроме самого центра событий.
— Когда я сюда прибыла, я тоже хотела посвятить проекту СЕТИ всю свою жизнь. Но в первые же несколько недель я почти с этой мыслью рассталась. Вы слишком долго управляли этим объектом, Джек Бестон. Это ваши деньги, это ваш проект, а станция «Аргус» — ваша станция.
— Ну и что? — Он явно был озадачен. — Кому же еще, по-вашему, здесь управлять?
— Дело не в этом. Вам кажется, что раз вы здесь главный, вам следует обращаться со всеми как с последним дерьмом. И очень может быть, это так — пока вы здесь. Но если вы собираетесь отправиться со мной на Ганимед, а это очень большое «если», я больше не стану терпеть ваших оскорблений.
— Я вас оскорблял?
— Ну и ну! Конечно, оскорбляли. Вы всех оскорбляли. Люди остаются здесь только потому, что влюблены в свою работу. Знаете вы о том, что когда мы были на станции «Цербер», Филип Бестон предложил мне остаться и с ним работать?
— Мой брат? Ублюдок!
— Да, Ублюдок. И должна вам сказать, меня терзало немалое искушение.
— Но вы ему отказали.
— Это правда. Я сказала ему нет. — Милли никогда в жизни не упомянула бы адресованных ею Филипу Бестону слов о том, что Джек стоит десятка таких, как он. — А теперь я вам говорю нет. Не смейте больше обращаться со мной как с ребенком. Не смейте больше унижать меня и третировать у всех на глазах. И не только меня. Постарайтесь удостоить ваших сотрудников того уважения, какого они заслуживают. Они чертовски компетентны, они напряженно работают и они заслужили ваше уважение.
Месяц тому назад за этими словами Милли последовало бы немедленное увольнение. Теперь же она ощущала, что расклад сил изменился. Джек Бестон нуждался в ней больше, чем она нуждалась в Людоеде.
Милли поняла свою правоту, когда Джек подался вперед, чтобы положить подбородок на кисти рук, скрещенные на спинке стула. Зеленые глаза воззрились на нее сквозь кустистые рыжие ресницы, и он сказал:
— Я назову вам одну персону, которая по-настоящему компетентна. Это Ханна Краусс. Она прочла все ваше личное дело от корки до корки, после чего мне сказала: «Рекомендую ее принять. Только не дурачь себя в отношении того, что ты при этом получишь. Она совсем молода, но она сущая тигрица. Она тебе массу проблем доставит».
— Я не тигрица. — Тут Милли припомнила слова дядюшки Эдгара: «Пусть они все думают, что ты мышка. Просто не говори им, что эти черно-желтые полоски значат. И ротик не открывай, когда улыбаешься».
— Отлично. — Джек встал. — Вы не тигрица. Когда мы доберемся до Ганимеда, я вам об этом напомню.
— Как, вы меня уволить не собираетесь?
— Не собираюсь. — На лице у Джека Бестона заиграла тайная улыбочка. — По крайней мере, сегодня. Возможно, я не такой хитромудрый, как Филип...
— Ублюдок.
— Да, Ублюдок. Но я все-таки знаю, когда лучше сидеть тихо. А тем временем у нас сегодня утром есть еще один повод порадоваться. Очистная бригада работала всю ночь, и сегодня они мне для начала позвонили. Они сказали, что сделали окончательный сигнал таким плотным и чистым, каким только возможно. Желаете посмотреть?
— Да! Боже мой, конечно!
— Я так и подумал. — Джек изучал ее лицо. — Но прежде чем мы туда отправимся, у меня есть другое предложение. На вид вы совсем изголодались. Мы с вами должны пойти и раздобыть что-то на завтрак. А пока мы будем есть, вы расскажете мне, что еще я делаю не так. Нет лучшего способа начать трудовую неделю.
Окончательный сигнал представлял собой цепочку из двадцати одного миллиона бинарных цифр. Он принимался снова и снова, пока наконец две недели тому назад не прекратился. Теперь с этого направления в небе не поступало ничего, кроме случайного шипения межзвездного фона.
Сигнал по-прежнему не был готов для анализа. Во-первых, он нуждался в коррекции. Некая усложненная версия закона Беллмана — «То, что я повторю тебе трижды, будет правдой» — была применена для обнаружения и исправления опущенных, добавленных или ошибочных цифр. Повторяющиеся цепочки цифра за цифрой сравнивались, и редкие расхождения исправлялись согласно принципу большинства. Арнольд Рудольф, на вид еще более древний и крошечный, чем всегда, просмотрел последний вариант и поставил на него печать своего одобрения. Вся последовательность была теперь свободна от ошибок.
— Но что касается того, что она означает... — Рудольф оглядел всех присутствующих. — Теперь все это переходит в ту сферу, где я уже не считаю себя экспертом. Скажу лишь то, что, не сомневаюсь, пришло в голову всем: последовательность из двадцати одного миллиарда бинарных цифр может содержать в себе весь человеческий геном, взятый трижды.
В добавление к Милли и Людоеду здесь присутствовали также Пат Танкард и Саймон Биттерс. Никто не рассмеялся. Арнольд Рудольф ссылался на предположение, почти столь же старое, что и сама СЕТИ: понятие о том, что первое послание со звезд может не быть рецептом ни для универсальной энциклопедии, ни для сложного набора машин, а может содержать в себе информацию, требуемую для построения живого организма. Здесь делалось то серьезное допущение, что инопланетная жизнь, подобно жизни в Солнечной системе, должна строиться на основе четырехбуквенного молекулярного кода. Приписать пары бинарных цифр нуклеотидным основаниям; скажем, (0, 0) = аденин, (0, 1) = цитозин; (1, 0) = гуанин, (1, 1) = тимин; тогда любая последовательность, содержащая число бинарных цифр, кратное четырем, будет эквивалентна сегменту молекулы ДНК. Можно было бы составить эту молекулу ДНК, положить ее в подходящую среду для воспроизведения и посмотреть, что оттуда разовьется.
Никто на станции «Аргус» не посмеялся над замечанием Арнольда Рудольфа; с другой стороны, никто не воспринял его слишком всерьез. Идею следовало проверить — миллиард возможностей предстояло проверить при интерпретации, — но общее ощущение было таково, что игра вряд ли окажется такой легкой. Поиск сигнала занял полтора столетия. Поиск смысла мог занять не меньше.
Существовал и другой аргумент против того, что сигнал имеет биологическую природу. Если повернуть ситуацию наоборот и спросить себя, насколько ценно будет послать к звездам генетическое описание человека? Даже если какая-то инопланетная группа сможет расшифровать сигнал и обеспечить подходящую среду, в которой эмбрион сможет расти, в конце всех этих трудов у них окажется новорожденный младенец. Тогда инопланетяне узнают, как человек выглядит и функционирует, но ничего не выяснят о том, чему человечество как вид уже научилось. Гораздо уместнее было бы послать информацию о науке и технологиях, которую инопланетяне могут найти ценной.
Джек Бестон смотрел на экран, где демонстрировалась первая микроскопическая секция всей последовательности сигнала. На вид она казалась совершенно случайной цепочкой нулей и единиц.
— Разумеется, мы испробуем биологический подход, даже если мы все думаем, что он крайне маловероятен. Мы не можем позволить себе проглядеть что-либо только потому, что это напоминает тот способ, посредством которого мы развивались. Но я подозреваю, что мы более вероятно будем иметь какой-то прогресс с физикой и математикой.
Это также представляло собой стандартную ортодоксию. Биологические организмы склонны были оставаться специфичными к своему планетарному происхождению. А физика и математика должны были быть одними и теми же по всей вселенной.
Остальные смотрели на Джека Бестона, ожидая дальнейших указаний. Когда он таковых не предложил, Пат Танкард нерешительно сказала:
— Мы уже знаем, что вся длина последовательности имеет умеренное число факторов — она определенно и не простая, и не в высокой степени составная. Я подумала о том, чтобы рассмотреть теорию разделения и первичной факторизации частей массива. Надо проверить, не напоминают ли какие-то из двумерных массивов что-то вроде картинки.
Джек кивнул.
— Очень хорошо, Пат, но, быть может, нам не следует зацикливаться на двумерных. В конце концов, наш неизвестный сигнальщик может происходить из птичьей породы и естественным образом мыслить в трех измерениях. Или вообще в одном.
После еще одного недолгого молчания Саймон Биттерс, который в своей обычной неугомонной манере бродил по комнате, вернулся к остальной группе, приложил указательный палец к кончику носа и произнес:
— Весь сигнал повторяется с периодичностью в двадцать один миллиард, но я подумал, что, вполне возможно, он не весь является информацией. Там могут быть маркерные подпоследовательности, вещи вроде кодонов конец-начало, которые указывают, где что-то значимое кончается и где начинается. Нам нужно поискать короткие повторяющиеся последовательности — образы, которые на самом деле ничего не означают, но которые снова и снова повторяются. Я подумал, что я пройду все это дело и изучу локальную энтропию, а затем посмотрю, не приведет ли это меня к повторяющимся индикаторам.
— Очень логично. — Бестон взглянул на лабиринт цифр на экране и покачал головой. — Удачи, Саймон. Но что касается вас всех, то я не стал бы ни к чему такому приступать, пока вы все хорошенько не отдохнете. Удача любит подготовленный ум, но открытие любит ум отдохнувший. И помните — нам эту лямку долго тянуть. Нам может повезти через несколько месяцев, но шансы скорее за то, что мы еще в годах от того, чтобы узнать, что же мы здесь получили. — Он повернулся к Милли. — Что-то еще, прежде чем мы дадим нашим усердным трудягам немного поспать? Они всю ночь были на ногах.
Милли покачала головой и позволила Бестону вывести ее наружу. Как только дверь в комнату закрылась, он подступил к ней вплотную.
— Вот, видели? Ласковый как ягненок, ни одного резкого слова. Вы ведь этого хотели, не так ли?
— Да. — Милли заколебалась. — Вы были вежливы и уступчивы. Но я не уверена, что с ними все в порядке. То есть, я знаю, что они не выспались, но их поведение все равно кажется каким-то странным. Они только что закончили важную работу. Но по их поведению этого никак не понять. Они какие-то вялые.
— Как будто что-то не так?
— Да.
— Очень тонко подмечено. Что-то и впрямь было не так.
— Но я не могу понять, что.
— Зато я точно знаю.
— Это из-за меня? Они на меня обижаются? Из-за того, что первой аномалию обнаружила?
Джек рассмеялся.
— Нет, Милли, вы тут не при чем. Вы очень умны. Возможно, вы умнее всех, кто когда-либо на станции «Аргус» работал, но они на это не обижаются. У вас также есть масса увлеченности и желания работать мозгами. И все-таки есть вещи, которых вы не понимаете.
Он оперся о стену коридора, взглянул на озадаченное лицо Милли и продолжил.
— Вы очень ясно все изложили перед тем, как мы туда пришли. Я Людоед, я монстр, я помыкаю своим персоналом, я дразню его и оскорбляю. А теперь позвольте я вам одну историю расскажу. Давным-давно, еще в те времена, когда люди только-только выходили в космос, шла гонка между двумя странами в отношении того, кто первым доставит человека на Луну.
— Мне об этом известно. Я много читала о тогдашней истории Америки и России.
— Могу поручиться, что того, о чем я собираюсь вам рассказать, вы не знаете, потому что этого никогда не было в официальных учебниках истории. Это передавалось из уст в уста. В самом начале казалось, что русские далеко впереди. Они запустили в космос первый искусственный спутник, первого человека и первую женщину. Затем человек, который в то время руководил американской космической программой, принял неординарное решение. Он выбрал иностранца — немца, который воевал против американцев в недавней войне — и возложил на него всю ответственность за то, чтобы доставить людей на Луну и обратно. В личной беседе его спросили: «Черт побери, почему вы именно его выбрали? Если он потерпит неудачу, вас все в этой стране в пух и прах раскритикуют». Руководитель ответил: «Думаете, я этого не знаю? Но он не потерпит неудачу. Он слишком заносчив, чтобы проиграть». Понимаете, Милли, задача, которая перед нами стоит, в чем-то сродни их задаче. Она сложна, она требует передовой технологии, и мы страшно спешим. Большинство людей на станции «Аргус» не обладают вашей уверенностью в себе или особой верой в сам проект. Им нужен кто-то, кто во всем, что он говорит и делает, ясно показывал бы, что мы просто не можем потерпеть неудачу — а в этой игре прийти вторым значит проиграть.
Теперь, Милли, я хочу задать вам один вопрос. Вы слышали предложение Пат Танкард об изучении двумерных репрезентаций сигнала. Что вы о нем думаете?
— Если честно, не особенно впечатляет. Можно, конечно, посылать информацию в виду образов, но это чертовски неэффективно. Вообще-то картинка может стоит тысячи слов, но та, что с высоким разрешением, может стоить миллиона. В основном сообщения посылаются как слова и числа — или их эквиваленты. И то, и другое требует одномерной цепочки данных. 
— Вот именно. Поэтому один из нас — вы или я — должен был указать Пат на этот факт. Но мы этого не сделали. Как вы думаете, оказали мы ей услугу?
— Нет. Но она могла бы просто на что-то наткнуться.
— Могла бы. Но в этой игре все зависит от шансов на успех. Ради блага самой Пат Танкард я должен был ее осадить или по крайней мере предостеречь. Чуть позже я, вероятно, так и сделаю, но прямо сейчас у меня для вас есть еще вопрос. Вы слышали, как я буйствую и бушую, вы слышали, как я оскорбляю моих людей, вы слышали, что я страшный тиран. Так вот вам мой вопрос: когда меня нет рядом, слышали вы когда-нибудь обо мне хоть одно плохое слово?
Милли подумала. Самое странное заключалось в том, что ничего такого она не слышала. Вряд ли сюда стоило включать предупреждение Ханны Краусс насчет повышенного сексуального интереса Людоеда к молоденьким сотрудницам. Ханна ясно дала понять, что у нее был свой опыт с Джеком Бестоном, но что она все равно высоко его ценит.
— Никто ни разу ничего плохого о вас не говорил. По крайней мере, при мне.
— А вот если я стану таким мягким и пушистым, каким был только что, они скоро начнут. Они станут задумываться, не начинаю ли я проигрывать. Знаете, Милли, наедине с вами я буду так ласков, как вам хочется — как вы позволите. Но на наших служебных совещаниях я должен быть тем кровожадным Людоедом, к которому люди привыкли. Я намерен и дальше гонять всех в хвост и в гриву. И пусть никто из них ни на миг не сможет себе вообразить, что мы не выйдем из этой гонки командой, которая первой нашла и разгадала послание со звезд. — Он кивнул Милли. — Это все, что я должен был вам сказать. Свяжитесь с вашими друзьями в Сети Головоломок и посмотрите, не удастся ли вам как-нибудь пролезть в их группу. Если удастся, то помните, что я хочу отправиться с вами. И если потребуется, я готов, помимо всего прочего, ваши чемоданы таскать.
Джек быстро направился прочь по коридору, не дав Милли на малейшей возможности ответить. Она немного там постояла, размышляя. Если по-честному, она даже не знала, каким должен был быть ее ответ. Полчаса тому назад Милли чувствовала, что полностью контролирует ситуацию. В ее руках была и инициатива, и преимущество. У Джека Бестона просто не оставалось выбора. Он должен был обращаться с ней, как она того хотела, иначе она бы уволилась и покинула станцию «Аргус».
Теперь же Милли не была уверена в том, что ей делать дальше. Она была уверена только в одном: Джек Бестон — по-прежнему Людоед, но, очевидно, Людоед добровольный — представлял собой более сложную личность, чем ей казалось. И из-за этого все решения Милли тоже становились более сложными.

24.

По пути от Пандоры до Ганимеда Алекс послал одно короткое сообщение, а затем отключил коммуникационный блок. Теперь к нему могла пробиться только общая тревога по всей Солнечной системе.
Для такого шага у него были две причины, и в определенной степени ответственность за обе нес Сова. Во время их второй совместной трапезы Алекс описал последовательность событий, приведшую к его путешествию на Пандору. Сова слушал молча, а в самом конце сказал: «Такое ощущение, что все основные действия в вашей жизни целиком диктуются женщинами».
Это не на шутку его терзало. Алекс всерьез был настроен не соглашаться, пока хорошенько обо всем не задумался. Кейт, его матушка, Магрит Кнудсен, Люси-Мария Мобилиус: все они им помыкали. Он обожал бывать с Кейт, зато без всех остальных прекрасно мог обойтись. Алекс понимал, что как только его матушка выяснит, что он закончил свою встречу с Совой и возвращается домой, она тут же насядет на него с миллионом вопросов.
Существовал только один способ избежать того, чтобы тебя изводили. Алекс указал время прибытия своего корабля на Пандору и сообщил, когда он сможет появиться в корпоративном центре Лигонов. Затем он выключил коммуникационную систему. Алекс хорошо знал свою семью. Разумеется, все они соберутся на совет, страстно желая услышать, что он предпринял, и доходчиво разъяснить ему, почему это было так глупо.
На сей раз он их удивит. Алекс не только встретился с Совой, но к тому же, несмотря на дурацкую и несвоевременную выходку Гектора, почти убедил Сову дать «Лигон-Индустрии» доступ на Пандору, когда ей это понадобится. И Сова согласился на будущую встречу — на Ганимеде. Алекс добился куда большего, чем кто-то мог ожидать. Да, он не имел никакого отношения к новой активности Совы в Сети Головоломок — тут ему просто повезло. Но почему бы не поставить это себе в заслугу? Некоторые семейные почести ему уже давно причитались.
Второе замечание Совы было сделано во время их совместного обзора предсказательной модели Алекса, когда они вывернули основные допущения наизнанку в поисках причины, почему результаты для компьютеров, работающих внутри Цитадели, отличаются от результатов для компьютеров, которые использовали возможности Невода. Алекс тогда в порядке предположения сказал: «Что ж, мы можем быть уверены, что не это вызывает проблему». А Сова с великой торжественностью ответил: «Я убедился в том, что не существует такой вещи, как уверенность. Есть лишь разные степени неуверенности».
По пути домой Алекс рассмотрел каждую из «уверенностей», что служили фундаментом его модели, и подверг их внимательному изучению. Никаких великих откровений он не обнаружил, зато понял, что все больше и больше соглашается с Совой. Невод, тот самый инструмент, который позволял прогонять предсказательные модели с достаточным уровнем подробностей, мог вводить вариации, которых Алекс вовсе в виду не имел. Тысячи или даже миллионы новых баз данных, теперь ставших интерактивными, могли содержать в себе неверные факты или неразумные допущения. Алексу требовалось так модифицировать предсказательные модели, чтобы выводить на экран все данные, поставляемые Неводом, и проверять их, используя новые программы, которые ему самому следовало разработать. Ни один человек все необходимые проверки выполнить просто не мог.
Алекс уже почти наполовину проделал необходимые модификации, когда корабль пристыковался на Ганимеде. Обычно он терпеть не мог прерывать свою работу до ее окончания. Сегодня же ситуация была несколько иной. Сегодня у Алекса было, что рассказать своей семье. Это должно было произвести на них впечатление и сделать очевидным тот факт, что не вся его жизнь «целиком диктуется женщинами».
Входные процедуры в ганимедском доке задержали Алекса на несколько минут, а потому, опускаясь к корпоративному центру «Лигон-Индустрии» и нетерпеливо ожидая опознания дежурным Факсом в вестибюле, он порядком спешил. Как только его пропустили, Алекс в темпе протопал прямиком в конференц-зал — и резко затормозил за порогом.
Проспер Лигон сидел в конце длинного стола для совещаний. Один-одинешенек.
Алекс жестом указал на пустые кресла.
— Вы получили мое сообщение?
— Да, получили. — Вид у Проспера Лигона был не слишком довольный. — Каждый соответствующий член семьи был своевременно извещен. Что же касается того, где они все... — На длинной ослиной физиономии ясно проступила обида. — Должен заметить, Алекс, я просто теряюсь в догадках, что могло случиться с давней традицией семейной службы. Никогда не мог себе такого представить, но, пожалуй, ты единственная персона, на которую в данный момент можно рассчитывать.
Такой комплимент Алексу показался довольно сомнительным. Однако, прежде чем он смог ответить, в наружном кабинете послышался какой-то шум. Затем в конференц-зал, широко ухмыляясь, вразвалку вошел дядюшка Каролюс.
— Вы уже слышали? — спросил он. — Классное зрелище — тысячи первосортных скандалов стоит.
— Каролюс, здесь проводится семейный совет — или предполагается, что проводится. — Проспер Лигон взмахом руки предложил дядюшке Каролюсу садиться. — Прошу тебя уделять упомянутой оказии то уважение, какого она заслуживает.
— Ты ведь еще ничего не видел, так? — Каролюс плюхнулся в свое обычное кресло. — Да, Проспер, скажу тебе, сегодня для Лигонов просто великий день. Мы больше никакой не номер девятый. Если вы сегодня по делам бизнеса не на номере восьмом, я свою задницу на благотворительность отдам.
— Каролюс!
— Послушай меня, Проспер. Тебе бы сейчас следовало от радости на столе плясать. «Сильва-Симбионты» по уши в дерьме. Все это в самой популярной инфостудии случилось — там как раз утренний выпуск Ланары Пинчбек шел. Она там сидела и несла какую-то безмозглую чушь про грубые по стилю фасоны Каллисто, а потом вдруг заткнулась. Дальше она просто открыла рот и так и сидела. Мы добрых тридцать секунд мертвого эфирного времени ее язык и миндалины наблюдали. Картинка того стоила. А потом Ланара поперхнулась, и такая жирная белая тварь вроде личинки, толще моего большого пальца, выползла у нее изо рта и плюхнулась прямо на столик. Тварь все корчилась, а Ланара принялась кровью харкать.
— Ты хочешь сказать, что Ланара Пинчбек — симбионт?
— Боже милостивый, Проспер, ты что, совсем слепой? С первого взгляда можно понять, что она симбионт. Она старше первородного греха, и никто в ее возрасте просто так оставаться свежим и цветущим нипочем бы не смог. Хотя по видео она цветущей уже не казалась. Ее выволокли ногами вперед — в прямом эфире. И камера все возвращалась к той здоровенной и жирной твари вроде личинки, белой, слепой и сморщенной. Она все ползала там по столу — совсем как гигантский вялый пенис.
— Двуустка, — сказал Алекс. — Одна из крупных зрелых форм, что внутри симбионтов живут. Возможно, та, что над печенью. Каким-то образом она пробралась в легкие или в кишечник, а оттуда вышла наверх.
— Не знаю, откуда она там вышла, и, честно сказать, мне без разницы. Главное — куда она потом направилась. Прямиком на столик. Плюхнулась как кусок дерьма. — Каролюс крепко хлопнул ладонью по столу. — Да, я вам скажу, показ этой жирной корчащейся твари в прямом эфире живо дно у «Сильвы» вышибет. Они всегда преимущества демонстрируют, но никогда то, что у симбионта внутри творится. А там такое творится... Ставлю тысячу колов, что они сегодня ноль целых ноль десятых новых контрактов получат.
— Моя матушка... — начал Алекс.
— ...и Агата, — добавил Проспер.
— Ага, зуб даю. И Юлиана тоже. — Каролюс фыркнул от смеха, а затем сказал: — Ладно, извините. Брось, Алекс, не унывай. Я видел всех троих — как раз после того, как они все это шоу посмотрели. Беспокоиться нечего — они так перепугались, что куда скорее белыми были, чем желтыми. И никакие гигантские вялые члены у них из тех дыр, которые я видел, не выползали. Короче говоря, они самым капитальным образом сдрейфили. И прямиком в контору «Сильвы» направились. Ведь тут не просто о гарантиях возврата денег речь идет. Речь идет о крупных судебных преследованиях. Одна Ланара Пинчбек за публичное унижение, личные унижения и падению публичного рейтинга будет судиться. А ее адвокаты еще полсотни таким вещей добавят, о которых вы даже понятия не имеете.
— Это объясняет отсутствие трех членов семьи. — Проспер Лигон, похоже, совершенно несклонен был плясать от радости на столе, как предложил ему Каролюс. — Недостает и других людей. Ты не знаешь, где может быть Кора?
— Она с Агатой пошла — якобы для обеспечения моральной поддержки. Но на самом деле Агата уже, по-моему, свое получила. Так что я прикидываю, что Кора просто захотела хорошенько поржать и посмотреть, что из всего этого выйдет.
— А Натали и Рашель?
— Без понятия. Они так капитально на этом дельце с Пандорой обгадились, что теперь, наверно, боятся на глаза показаться.
— Что ж, неудивительно. И, раз уж речь о Пандоре зашла... Проспер Лигон повернулся к Алексу. Но прежде чем Алекс, уже предвкушая момент своего величия, смог заговорить, Каролюс снова вмешался.
— Да-да, и вот ведь еще сюрприз. Я довольно часто всякие гадости про Гектора говорил. Но теперь, может статься, придется мотив сменить. Гектор здесь по уважительной причине отсутствует. Он под арестом сидит. За атаку Пандоры и «попытку запугать арендатора». Таково официальное обвинение. Но знаете, что самое интересное? Все это, похоже, сработало.
— Погодите минутку. — Алекс с трудом верил своим ушам. — Гектор выкинул на Пандоре бесцельную глупость. Он запросто мог мне все переговоры испортить.
— А по-моему, Гектор с толком постарался. Разве не правда, что теперь этот самый арендатор, Свами как бишь его, думает покинуть Пандору и на Ганимед прибыть? Именно это по информационной сети компании передали.
— Что ж, это правда. Но никакого отношения к Гектору это не имеет.
— Ну, не знаю. Сообщалось все именно так. И Люси-Мария Мобилиус целиком мое мнение разделяет. Она убеждена, что Гектор все это ради нее провернул. Чтобы «доказать, что он ее достоин», как она говорит. Она уже в пути — летит спецрейсом туда, где Гектора в клетке держат. Да, скажу вам, сегодня просто великий день для семьи. «Сильва-Симбионты» по трубам текут, Гектор удачно на Пандору залетел, а Лигоны с Мобилиусом сливаются. Люси-Марии, похоже, глубоко плевать, что Гектор не особо смышленый. Сказать по-правде, она и сама, по-моему, малость не того. Мозги свои может вместо требухи продавать, и у нее купят. Но раз они друг другу подходят, мне этого достаточно. Нам теперь только свадебных колокольцев не хватает. Знаете, давайте всю эту ерунду прямо сейчас закроем и отправимся куда-нибудь это дело отпраздновать. — Каролюс повернулся к Алексу. — Если только ты нам больше ничего рассказать не хочешь.
— Хочу. Это насчет визита Свами Савачарьи на Ганимед. Я собираюсь организовать все так, чтобы он...
— Все в свое время. Он еще даже с Пандоры не вылетел. Вот когда вылетит, тогда и поговорим. Лично я отсюда сматываюсь.
И Каролюс бодро понесся прочь из конференц-зала. А Проспер Лигон бросил гневный взор на Алекса.
— Несмотря на избыточный энтузиазм Каролюса, я ничего праздновать не намерен. Однако, мне ясно, что нет смысла продолжать семейный совет, который сама семья не удостаивает своего посещения. Данное собрание закрыто.
Он встал. И десять секунд спустя Алекс уже сидел один за длинным столом.
Гектор. Гектор — герой. Боже, если ты только на этим не смеешься, ты должен рыдать. Алекс мог видеть только одно утешение. На какое-то время все семейство слезло с его горба. Его матушка была теперь куда более озабочена тем, что из всех ее отверстий поползут гигантские червяки, нежели чем-то, связанным с Алексом.
На следующие несколько дней Алекс оказывался достаточно свободен, чтобы сосредоточить все свои мысли на довольно серьезном вопросе: будущем Солнечной системы.
По пути к лабораториям передового планирования Алекс немного беспокоился. Пожалуй, ему следовало сказать Кейт, когда он рассчитывает прибыть домой, потому что она тоже наверняка захотела бы узнать обо всем, что приключилось за время его вояжа.
Выяснилось, однако, что это не так важно. Кейт работала за компьютером у себя в кабинете. Она была так занята, что лишь кивнула Алексу и сказала:
— Слава Богу, наконец-то я могу воспользоваться более светлой головой, чем моя. У нас проблемы. Сядь.
Алекс сел. То, что было перед Кейт на дисплее, подозрительно напоминало результаты его собственной предсказательной модели.
— Что происходит?
— Хотела бы я знать. — Откинув светлые волосы со лба, Кейт крутанулась в кресле, чтобы оказаться к нему лицом. — Ты знаешь, что Магрит Кнудсен велела Оле Педерсену узнать все, что только можно, о твоей модели и о том, как она работает?
— Конечно, знаю. Ведь я сам ему копию программы выдал, разве ты не помнишь?
— Ну так вот. Он взял эту копию и для начала ее прогнал.
— Я бы и сам то же самое проделал. Надо же убедиться, что то, что тебе дали, работает.
— Верно. — Глаза Кейт, обычно такие чистые и ясные, были налиты кровью. Должно быть, она уже несколько дней не спала. — И программа действительно работает — точно так же, как она работала и у нас. Педерсен использовал те же самые параметры ввода, и результаты предсказали коллапс Солнечной системы с вымиранием всего человечества.
Алекс хотел рассказать Кейт про аномальные результаты прогонов на компьютерном ресурсе Цитадели, где человеческой цивилизации предсказывалось замечательно расти и процветать по меньшей мере еще столетие.
Он открыл было рот, чтобы заговорить, но Кейт его опередила.
— К тому время, как Педерсен закончил финальный набор прогонов, он уже по уши зарылся в теорию, изложенную в твоих документах. Я никогда не отрицала, что он умен, даже если он вообще-то раздолбай ненадежный. Он день и ночь над этим корпел — думаю, надеялся найти какую-то фундаментальную ошибку в твоей работе. Но нашел он то, чего найти никак не ожидал. Твоя теория абсолютно безупречна. На прошлой неделе, когда ты был на Пандоре, Педерсен пришел ко мне в кабинет и сказал, что полностью изменил свои взгляды. Теперь он верит в твою модель.
— Вот и чудесно.
— Можно и так подумать. Но Педерсен теперь обеспокоен не меньше меня, потому что он еще одну вещь сделал. Он дал копию твоей программы Маканелли.
— Должно быть, он из ума выжил. С таким же успехом мою программу можно было дрессированной обезьяне отдать.
— Педерсен это лучше кого-то другого знает. Похоже, он никаких особых целей не преследовал, а просто дал Маканелли копию, чтобы хоть как-то его занять и ненадолго от него отделаться. Так что Маканелли тоже прогнал твою программу.
— И получил другие результаты?
— Нет. Он получил в точности то же, что и мы. То же, что и Педерсен. Но Маканелли следит за выпусками инфостудий, особенно самых одиозных. Он услышал о сигнале СЕТИ, который якобы со звезд пришел. 
— Аномалия Ву-Бестона. Похоже, это может быть реально.
— Реально это или нет, но где-то в джунглях мозгов Маканелли что-то такое прозвенело. Он уже слышал о том, что инопланетяне возникают в одном из предсказанных вариантов будущего.
— Тут я виноват. Я включил в один из отчетов фразу о том, что они проявились в одной из отброшенных проекций с высокой степенью вероятности. Но о сигнале СЕТИ я нигде ни слова не говорил.
— С такими, как Маканелли, тебе этого и не требуется. Он тупой, но упорный. Он проделал то, чего мне даже в голову не пришло бы проделать. Маканелли вышел в Невод и запросил там полную последовательность сигнала СЕТИ — двадцать один миллиард цифр, как я понимаю, — обеспеченную в форме доступного ввода в твою предсказательную модель.
— Это полное безумие. Последовательность сигнала СЕТИ не является базой данных. Ни у кого понятия нет о том, содержится ли там реальное сообщение. Если оно там есть, никто пока не знает, как его прочесть.
— Вот именно. Полное безумие. А теперь про случай еще более полного безумия послушай. Когда Лоринг Маканелли прогнал твою предсказательную модель, не внося в нее никаких перемен, кроме доступа к сигналу СЕТИ, он получил совершенно другие результаты. Вместо коллапса и вымирания человечества уже через полстолетия все остается в разумных рамках и продвигается вперед так замечательно, как только можно было бы пожелать.
Смех Кейт при виде вытянувшейся физиономии Алекса был слишком нервным, чтобы послужить утешением.
— Все верно, любимый. Именно Лоринг Маканелли обнаружил тот волшебный фокус, который стабилизирует твою модель. А Маканелли, как мы очень любим друг другу говорить, полный дебил. Так что ты обо всем этом думаешь, Алекс? Добро пожаловать домой. Присоединяйся к сумасшедшему дому.

25.

Яна чувствовала, что всю свою жизнь сражалась, защищая Себастьяна. Вышел у нее краткий отпуск, волшебная пара недель с Полом Марром. А затем ЛВС «Ахиллес» выполнил свой пертурбационный пролет через верхние слои атмосферы Юпитера, и Яна внезапно вернулась к своему прежнему занятию.
— Почему ты это сделал, Себастьян?
Яна уже в сотый или в тысячный раз задавала этот вопрос — правда, до этого у себя в голове, где никаких шансов получить ответа не было. Теперь она не ожидала более удовлетворительного результата, но просто не знала, что ей еще делать.
Они по-прежнему находились на Ганимеде, проживая в секции всего в четырех уровнях под наружной поверхностью спутника. Секция эта называлась изолятором научно-исследовательского центра, но насколько понимала Яна, для Себастьяна это была тюрьма. Ему не позволялось оттуда выходить. Неясно было, позволят ли ему вообще когда-то оттуда выйти.
Яна располагалась отдельно. Пол настойчиво предлагал ей отправиться вместе с ним, пообедать в ресторане «Чрево кита», а затем совершить обзорную экскурсию по пещерам Ганимеда. Он подчеркнул, что никто и никак не критиковал ее поведения, и что пока не будет принято решение о том, направятся они с Себастьяном на метеорологическую станцию в системе Сатурна или нет, она была вправе делать то, что ей заблагорассудится, и гулять там, где ей охота. У Пола оставалось полторы свободных недели, прежде чем «Ахиллес» уйдет в свой очередной рейс к Внутренней системе. Почему бы не провести это время вместе? Они славно развлекутся и лучше узнают друг друга.
Яна хотела развлекаться, но не могла. И не считала себя вправе. Она объяснила Полу, что пока она не узнает, что с Себастьяном не так, и не поймет, почему он пытался открыть тот люк, она просто не сможет ничем наслаждаться.
Она подумала, что Пол может попытаться ее от этого отговорить и испытала облегчение, когда он этого делать не стал. Но Яна знала, хотя никто из них об этом не сказал, что если она теперь уйдет, с их романом будет покончено.
Когда она сказала Полу, что отправляется в тот изолятор, где держат Себастьяна, он какое-то время сидел молча. Затем он взял ее ладони в свои.
— Я понимаю тебя, Яна. Делай, что должна. Но не забывай, что у тебя тоже право на жизнь имеется. Ты слишком редкостна и драгоценна, чтобы вот так собой бросаться.
«Право на жизнь». Воспользуется ли она им когда-нибудь? Яна как можно скорее рассталась с Полом, прежде чем он успел ее на прощание поцеловать, прежде чем она смогла бы передумать.
А теперь, оказавшись рядом с Себастьяном, она наконец задала вопрос напрямую.
— Почему ты это сделал, Себастьян? Почему ты попытался тот люк открыть?
Он уставился на нее с мечтательным выражением на круглом лице.
— Не знаю, Яна. Не помню. Наверно, я хотел на облака посмотреть.
— Но ведь ты в любом из смотровых окон мог эти облака увидеть. Если бы открыл люк, ты бы погиб. И другие бы тоже погибли.
— Я знаю. Но Яна, я не хотел никому вредить.
Это была правда. Себастьян никогда никому сознательно не вредил и никогда бы не стал. Но старый страх пожирал Яну. У Себастьяна были серьезные проблемы, и на борту «Ахиллеса» они чуть было не стали фатальными.
— У нас здесь все медицинские документы. — Вальния Блум сидела рядом с Яной. Она больше, чем когда-либо, походила на изможденный труп. — Доктор Криста Мэтлофф, которая тестировала вас в медицинском учреждении на земной орбите, выслала весь набор копий. Итак, Себастьян, мы намерены повторить все тесты, которые были проделаны там, плюс еще ряд других. Ты не против?
— Нет, конечно. — Похоже, вопрос его удивил. — Все, что вы захотите сделать, мне годится.
Вальния Блум бросила косой взгляд на Яну.
— Тесты будут как физическими, так и умственными. Они не будут болезненными, но займут долгое время.
— Я останусь. — Яна ответила на незаданный вопрос. К ее великому облегчению, никто не поставил под сомнение разумность того, что им с Себастьяном вообще позволили покинуть Землю.
Что же с ним все-таки было не так? Не было ли это связано со странными функциями медиатора внутри его головного мозга? Вполне возможно, однако это также могло иметь отношение к тем крошечным неорганическим узелкам, что были обнаружены в его лейкоцитах. И не были ли обе эти особенности связаны с ранним детством Себастьяна, когда он беспомощно бродил среди диких тератом по опустошенному ландшафту северного полушария Земли?
К удивлению Яны Вальния Блум протянула руку и похлопала ее по ладони.
— Не теряйте надежду, — сказала она. — Мы непременно все выясним. Поверьте, я испытываю не меньший интерес к разрешению этой загадки, чем вы или сам Себастьян.
Доктор Блум говорила с уверенностью, однако трое суток спустя надежда Яны почти что испарилась. Не имея других занятий, она без конца торчала в лаборатории, где тестировали Себастьяна. Вальния Блум, должно быть, поговорила с сотрудниками, поскольку Яне позволяли изучать любые результаты и отчеты.
Большинство из представляли собой сложные мозговые записи и сканирования, в высшей степени сложные образы, которые ни для кого, кроме специалистов, ровным счетом ничего не значили. Самым ощутимым свидетельством аномальности оставались любопытные темные узелки внутри лейкоцитов. Яна прочла целую стопку отчетов. Хотя узелки были неорганическими и не выполняли никакой очевидной функции, они никогда из тела Себастьяна не выделялись. Когда клетка, в которой они находились, умирала, крошечные шарики невесть каким образом реабсорбировались и соответственно занимали свое место в новой клетке. Автор одного отчета предположил, что эти узелки могут присутствовать в теле Себастьяна, не меняясь по форме и числу, с самого раннего детства.
В отчете также задавался вопрос, почему эти аномалии не были обнаружены давным-давно. Яна могла на этот вопрос ответить. Когда их с Себастьяном спасли и переправили в лагерь для перемещенных лиц в Гусвике, на уме у обитателей измочаленной Земли были совсем другие материи. Например, борьба за жизнь.
В дополнение к химическому анализу несколько образцов аномальных телец были разделены надвое. Яна взяла сильный микроскоп и вгляделась в разрез на одном из узелков. Он образовывал идеальную сферу, и эта сферическая природа распространялась на всю его внутреннюю часть. Концентрические оболочки материала, призматически поблескивающие под ярким освещением микроскопа, переливались разными цветами точно крошечные колечки самоцветов.
Яна не в силах была понять большую часть технических комментариев по поводу образцов, которые она изучала, но в одном из отчетов Вальнии Блум имелись необычно прямые и точные итоговые замечания: «Структура всех узелков идентична, проста и четко определена. Они представляют собой сферы, радиально пронизанные тонкими канальцами, идущими до самого центра. Химический состав узелков был проанализирован и точно установлен. Возможные их функции остаются загадкой».
Яна так долго и упорно вглядывалась в микроскоп, что ее зрение стало затуманиваться. Она подняла голову, плотно зажмурилась и принялась яростно тереть глаза.
Она по-прежнему этим занималась, когда вдруг почувствовала, что кто-то трогает ее за плечо. Яна резко развернулась, пульс ее участился. Она почему-то была уверена, что это Пол.
Это оказалась Вальния Блум. Изможденная покойница увидела выражение лица Яны и покачала головой.
— Извините. Хотите, чтобы я ушла?
— Нет-нет. Все в порядке. Я просто подумала... что это не вы. — Яна знала, что ее глаза, должно быть, страшно покраснели от растирания. — Со мной все хорошо, — продолжила она. — Просто я слишком много времени в микроскоп глазела. На эти маленькие сферические фигульки.
— Я тоже. И все мы. — Не дожидаясь приглашения, Вальния Блум села рядом с Яной. — Я не хотела вас пугать или прерывать ваших занятий. Тем не менее, нам с вами нужно поговорить.
Сердце Яны снова запрыгало, но уже от других эмоций.
— С Себастьяном все в порядке?
— Это смотря что иметь в виду под порядком. Физически он в превосходном состоянии — здоровее любого из нас. Но я предвижу проблемы.
Сегодня Вальния Блум носила кроваво-красный головной платок, который еще больше подчеркивал ее острые скулы и мертвенно-бледное лицо.
— Пока мы были заняты в лаборатории, — продолжила она, — служба безопасности Ганимеда проделала поминутную реконструкцию того, что произошло на борту ЛВС «Ахиллес» во время приближения к Юпитеру и атмосферного пролета.
Результаты получились просто пугающие. Сотрудники вычислили, что если бы у Себастьяна была возможность поработать с третьей пломбой еще десять секунд — а они не увидели никаких оснований предполагать, что он собирался остановиться, — он вскрыл бы этот люк. Обычно пробой люка не может уничтожить целый корабль. Переборки автоматически задраиваются, когда чувствуют потерю давления, и большая часть отсеков остается герметичной. Но обычно корабль летит в вакууме. Мы же скользили сквозь верхние слои атмосферы Юпитера, а там сплошной водород. Статический заряд на «Ахиллесе» мог вызвать кислородно-водородный взрыв, достаточно серьезный, чтобы проделать пробоину в корпусе. После этого весь корабль взорвался бы и рухнул к более глубоким слоям Юпитера. Сомнительно, чтобы кто-то на судне успел понять, что случилось. «Ахиллес» погиб бы слишком быстро для любого аварийного сигнала.
Яна знала, что была близка к смерти, но только теперь она впервые осознала, насколько близок к катастрофе был весь корабль. Страшась этого вопроса, она все же спросила:
— Себастьяну предъявлено официальное обвинение?
— Нет, не предъявлено. — Вальния Блум чуть ли не до крови кусала свои тонкие губы. — И не будет предъявлено. Официальное заключение таково, что Себастьян не может быть ни в чем обвинен, ибо он умственно отсталый, а следовательно, не отвечает за свои действия.
— Но он не умственно отсталый. Я хочу сказать, он не глупый. Если они говорят, что он умственно отсталый, то это неправда.
— Согласна. Если помните, еще на Земле я вас обоих тестировала. В то же самое время я оказалась в невыносимом положении. Я не смогла объяснить следственной бригаде, почему Себастьян столь очевидно шел на самоубийство. Также я обязана была сказать им об особенностях мозговой структуры, обнаруженных доктором Кристой Мэтлофф еще до того, как вы покинули земную орбиту.
— Они ничего не значат. Я знаю Себастьяна с тех пор, как мы были детьми. Он думает так же хорошо, как и все остальные, просто по-другому, чем большинство людей.
— По-другому, и в некоторых отношениях лучше. Его интуитивное восприятие поведения сложных гидродинамических систем просто поражает. Это с самого начала меня заинтриговало и дало первичный импульс тому, чтобы одобрить перемещение вас обоих во Внешнюю систему. Тем не менее, проблема у меня по-прежнему остается. Существует еще один шаг, который я хотела бы предпринять с Себастьяном и на который он уже согласился. На самом деле он кажется совершенно безразличным ко всему, и это не может не беспокоить.
— Да, Себастьян такой. Он никогда не волнуется.
— Судя по всему, никогда. Однако, ввиду официального заключения о неспособности Себастьяна отвечать за свои действия, я не могу перейти к чему-либо, основываясь только на его согласии и на моем ощущении, что это может пойти ему на пользу. Вы расцениваетесь как самый близкий ему человек.
— Ближе меня у него никого нет. И не было.
— Поэтому было решено, чтобы я попросила вашего согласия.
— На что?
Вальния Блум сделала жест в сторону микроскопа.
— Вы изучали те маленькие неорганические сферы, что рассеяны по всему телу Себастьяна?
— Я как раз их разглядывала, когда вы вошли. И еще я прочла ваш отчет. Я не знаю, что они из себя представляют. Но вы тоже.
— Если выразиться более точно, мы знаем, что они из себя представляют, но мы понятия не имеем о том, каковы их функции. Однако, поскольку они остаются химически инертными, никакой роли в общем обмене веществ они не играют. Я бы хотела выяснить возможность промывки Себастьяна.
— Чего-чего?
— Извините, это обычный медицинский термин. Я бы хотела, чтобы вы обдумали перспективу полного удаления этих загадочных узелков из его тела. Всех до единого.
— Но зачем, если они не причиняют никакого вреда?
— Я не уверена, что они его не причиняют. Я только сказала, что они не играют никакой роли в обмене веществ. Но мозг очень тонкий орган, и его работа зависит от циркулирующих внутри него микроскопических электрических токов. Узелки также и там присутствуют, и они определенно обладают электромагнитными свойствами.
— Вы думаете, именно из-за них результаты неврологических тестов Себастьяна такие необычные?
— Я бы не стала делать столь сильных заявлений. Я бы лишь сказала, что разрушение и удаление этих узелков — предполагая, что это можно проделать — устраняет один возможный источник изменчивости. Я не вижу, как это может повредить Себастьяну, зато это может ему помочь.
Звучало все довольно неплохо, но Яна за долгие годы выучилась быть осторожной. В прошлом разные люди слишком много раз предлагали для Себастьяна различные «терапии», чтобы «сделать его более нормальным». Некоторые из этих терапий, невзирая на протесты Яны, были проведены. Ни одна не внесла ни малейшего изменения.
— Как вы это проделаете и сколько времени это займет?
— Я могу ответить на ваш первый вопрос, но не на второй. Разрушение этих узелков внутри тела Себастьяна, чтобы затем их удалить, станет тонкой операцией. Нам придется впрыснуть в него целый набор заранее изготовленных нан. Они будут предназначены для обнаружения узелков, инкапсулирования каждого и разрушения. Затем наны перенесут каждую капсулу сквозь стенку клетки в кровоток и направят в почки.
— Это будет безопасно?
— Абсолютно. Дело в том, что каждая обволакивающая капсула совсем крошечная и при температуре тела химически инертная. Себастьян просто выделит их вместе с мочой.
— А сколько это займет времени?
— На этот вопрос я пока что ответить не могу. Во-первых, нам нужен набор специально изготовленных нан, предназначенных для решения именно этой специфической задачи. Ничего подобного пока не существует, но я уже разговаривала с главным нанодизайнером. Гарольд Лониус считает, что при нынешних возможностях решение данной задачи вполне осуществимо. Его оптимальная прикидка составляет три-четыре недели на разработку и тестирование.
— А пока все это будет проделываться?
— Себастьян останется здесь. Вы вправе приходить и уходить, когда пожелаете, а я буду максимально возможное время с ним работать. С ним и для него.
Итак, Вальния Блум по каким-то собственным причинам весьма высоко ценила умственное и физическое здоровье Себастьяна.
— Скажите, доктор Блум, — спросила Яна, — а если тесты пройдут хорошо, что тогда?
— Тогда Гарольд Лониус введет в Себастьяна партию заранее изготовленных нан. Эти наны будут самовоспроизводящимися и запрограммированными на прекращение данной операции, как только они достаточное число раз себя скопируют. Далее они станут выполнять задачу инкапсулирования, разрушения и выделения, пока все узелки не выйдут из тела Себастьяна. В этот момент наны сами сделаются нефункциональными и в свою очередь будут выделены посредством нормальных телесных функций. Вся операция, согласно Лониусу, займет не более недели с момента первоначальной инъекции до окончательного выделения нан. Естественно, мы выполним весь набор сканирований и биопсий, чтобы убедиться в том, что все узелки действительно исчезли. Затем мы снова проведем весь комплекс мозгового сканирования и прочих тестов, надеясь, что на сей раз результаты Себастьяна окажутся больше похожи на результаты других людей.
Яне по-прежнему не нравилась идея введения в Себастьяна чужеродных телец и позволения им поднимать бунт по всему его телу.
— А как насчет закона Фишеля? Не окажутся ли эти наны слишком умны?
— Никоим образом не окажутся. Вам не следует беспокоиться, что они выйдут из-под контроля. Они буду предназначены для выполнения одной-единственной функции и не смогут выполнить какую-либо еще.
— Предположим, я не соглашусь на это пойти. Какой у нас еще остается выбор?
Вальния Блум старательно избегала глаз Яны.
— Вообще-то я надеялась, что вы не станете задавать этот вопрос. Но я могу на него ответить. Никакого реального выбора у нас нет. Если только не будет проделано что-то наподобие промывки всего тела, и если мы не сможем доказать ее эффективность, служба безопасности Ганимеда никогда не выпустит Себастьяна на свободу. Он останется здесь или в каком-то схожем закрытом учреждении и проведет под строгим надзором всю оставшуюся жизнь.
— Выходит, у меня нет никакого выбора, не так ли? Ради самого Себастьяна я должна позволить вам продолжать.
— Очень хорошо. Поскольку данная встреча записывается, с вашей стороны нет необходимости в каких-либо других действиях. Однако, должна сказать вам еще одно. Это уже относится не к благополучию Себастьяна, а к вашему собственному.
— Да? — Яна мгновенно насторожилась. Люди что-то делали для тебя только за тем, чтобы продвигать собственные программы.
— Вы, исключительно по вашей собственной воле, с самого детства заботились о Себастьяне. Я уверена, что вы хотели для него только хорошего, однако ваши действия имели неблагоприятный побочный эффект. Себастьян так и не развил в себе способности принимать собственные решения.
— Нет! Вы все с ног на голову поставили. Я заботилась о нем, потому что он не мог за собой следить. 
— Это вы так считаете. А я придерживаюсь иного мнения. Ранее я сказала, что пока наны будут разрабатываться, вы будете вольны приходить и уходить, когда пожелаете. Это мое заявление остается в силе. Однако я убедительно настаиваю, чтобы вы держались подальше от Себастьяна. Позвольте нам выяснить, как он ведет себя без вашего постоянного руководства.
Яна ощутила прилив гнева, сильного и иррационального.
— Вы имеете в виду, давайте выясним, как Себастьян ведет себя без ВАШЕГО постоянного руководства. Вы думаете, что он теперь ваш — с тех самых пор, как мы Землю покинули.
Краска, которая прилила к щекам Вальнии Блум, превратила ее из безжизненного трупа в уязвимого человека.
— Я думаю о нем как об объекте моих исследований. — Голос ее задрожал, и она встала. — Себастьян Берч для меня только экспериментальный объект, и никогда ничем большим не будет. А вот о вас я этого сказать не могу. Себастьян Берч — ваша навязчивая страсть. Позвольте мне дать вам совет: найдите себе жизнь! Совершенно очевидно, что в данный момент вы таковой не имеете.
Вальния Блум ушла, прежде чем Яна смогла ответить. Несколько мгновений спустя Яна поняла, что ответить ей по большому счету нечего. Фраза «найдите себе жизнь» от доктора Блум по сути просто повторяла чуть более раннее замечание Пола: «Не забывай, что у тебя тоже право на жизнь имеется».
Яна уставилась на микроскоп. Рядом также лежал озадачивающий набор мозговых сканирований и отчетов. Что она делала в этой лаборатории? У нее не было должной квалификации, чтобы здесь находиться. Конечно, ее присутствие терпели — но все прекрасно знали, что ей нечего предложить. Яна не была научным сотрудником или медицинским специалистом. Любое лечение, которое она предложила бы для Себастьяна, могло убить его с той же вероятностью, что и вылечить.
Яна встала. Как там назывался ресторан, о котором упоминал Пол? «Чрево кита»? Почти наверняка было уже слишком поздно. Оставался крайне мизерный шанс, что она его там найдет. С другой стороны, Яне совсем не обязательно было искать его именно там. Кто-нибудь на «Ахиллесе» сможет подсказать ей, где его найти.
А потом?
А потом Яна была намерена основательно подурачиться. Быть может, именно в этом заключался смысл слов «найдите себе жизнь».

26.

Решение Совы было принято несколько недель тому назад. Теперь же, по мере того, как время отбытия на Ганимед все приближалось, его нежелание покидать Совиную Пещеру непрерывно усиливалось.
Сова бродил по всей длине главного зала, видя там не столько те артефакты, которые были собраны, а те, которых недоставало. Вот было свободное место для капсулы жизнеобеспечения с грузового корабля под названием «Океан». Из фрагментарных и перепутанных записей Сова был убежден, что с полдюжины тех капсул по-прежнему существует, плавая где-то в космосе со своим человеческим грузом. Он, кстати говоря, сильно сомневался, что тот груз был мертв. Но так или иначе, сама капсула стала бы редким сокровищем.
Следующее свободное место вызывало куда больше вопросов. Существование данного артефакта поддерживалось лишь тонкой паутинкой непрямых свидетельств. Если, согласно слухам, разум КБЭ все-таки был создан, это событие должно было произойти лишь в самые последние дни Великой войны.
И куда он мог деться? Продолжительное существование конденсата Бозе-Эйнштейна необходимого объема, разумного или нет, требовало поддержания его при температурах, находящихся в миллиардных долях градуса от абсолютного нуля. Никакая природная среда во вселенной не предлагала ничего холоднее микроволновой фоновой радиации с 2,7 градуса Кельвина. Разум КБЭ потребовал бы специальной искусственно охлаждаемой установки, размещенной, скорее всего, внутри одного из природных тел, что плавали за орбитой Нептуна. Оружейники Пояса, как доподлинно знал Сова, оборудовали далеко в той внешней тьме по меньшей мере две научно-исследовательских лаборатории. В один прекрасный день, по мере того, как границы цивилизации равномерно расширяются, эти лаборатории будут обнаружены. А тогда, если они и впрямь содержат в себе разумный КБЭ, его обнаружение вызовет настоящую баталию в среде коллекционеров реликвий Великой войны — если только сам этот разум не окажется способен представить собственные аргументы на предмет продолжения независимого существования.
Третей трепетно ожидаемой святыней являлось неизвестное абсолютное оружие Надин Селасси, предмет недоказанного существования и неизвестной природы. Глазея на пустое место, Сова попытался представить себе его содержимое, но тут по всему залу прозвучал индивидуальный сигнал Морда.
— Я сейчас с вами буду. — Со всеми звонящими Сова мог сообщаться устно из любой точки Совиной Пещеры, однако визуальная связь требовала его присутствия в одном из двух коммуникационных центров. — Выбор времени очень удачен. Через восемь часов я покидаю Пандору и отправляюсь на Ганимед.
— Куда вы клялись никогда в жизни не возвращаться. — Единственное презрительное фырканье Морда служило эквивалентом дюжины циничных замечаний.
— Определенная гибкость воззрений служит признаком исключительного разума.
— Ага. А не вы ли несколько недель тому назад говорили мне, что признаком гения служит способность сосредоточиваться на одной-единственной идее в течение многих месяцев и лет?
— Исключительным разумом можно считать тот, который способен одновременно объять множество несовместимых фактов и теорий. — Сова добрался до большого мягкого кресла и с довольным кряхтением там устроился. Вот и ответ на один важный вопрос. Что бы еще он ни оставил на Пандоре, кресло определенно отправлялось с ним. — Это просто визит вежливости, или вы о каком-то прогрессе желаете сообщить?
— С визитом вежливости пусть к вами марсианские волки нагрянут. — Гневный взор косых глаз Морда обжег Сову из дисплея. — Я кое-какой материал нашел. И не без трудов тяжких. Пришлось червем сквозь крутые брандмауэры и системы охраны данных пробираться. Хотите о тайной половой жизни земного министра по экономическому планированию узнать?
— Не хочу. Что же касается ваших трудностей, то ничто достойное никогда не добывается малым трудом. Вы определили местоположение медицинских архивов в отношении детей, спасенных из северного полушария Земли в течение нескольких месяцев или лет после окончания Великой войны?
— Терпение, Мегачипс, терпение. Если бы я только это раздобыл, я бы обычной почтой воспользовался. Да, у меня есть медицинские архивы. Несколько сот детишек были в нужной возрастной группе, но никто из них не находился в том, что можно было бы назвать нормой. Большинство видело, как членов их семей сжигают, взрывают или съедают, и все они прошли через ад. Стандартной терапией было опустошать их мозги, и вы сами можете понять, почему. Но это, а также неполнота архивов, делают невозможным проследить медицинскую историю до времени перед их обнаружением. Да и те медицинские архивы, которые были найдены, тоже не особенно помогают, потому что Земля по-прежнему почти с восемью миллиардами погибших справлялась. В лагерях для перемещенных лиц просто считали руки и ноги, убеждались, что дети могут дышать — и, по большому счету, все.
— Короче говоря, тупик.
— Я уже вам сказал — если бы мне случилось на этом застрять, я бы вам открытку послал. Поскольку я был внутри банков данных, я решил пойти другим путем — вперед во времени. Как можно ожидать, все службы на Земле постепенно восстанавливались, и те дети, которые считались перемещенными лицами, пока росли, проходили регулярные медицинские осмотры и терапию. Если вы готовы загружать, я готов передать вам полные геномы для каждого.
— Думаю, да. — Сова медленно кивнул. Он сидел в неподвижности, с закрытыми глазами. — В терминал Невода. Я потом распоряжусь насчет их соответствующего хранения в Цитадели. Пожалуйста, продолжайте.
— Солидное число выросло физически поврежденными или умственно отсталыми, а некоторые умерли от долгосрочных последствий войны. Но ни один из них не проявил ничего, что связывало бы его с астероидом Геральдик или с Надин Селасси. Они слились с остальным населением Земли, и те, кто мог, устроились на нормальную работу. К тому времени, как я оказался в пределах пяти лет от настоящего времени, я уже был убежден, что двигаюсь в никуда. Но что такое время, когда славно развлекаешься? Я продолжал чесать до самого конца. И знаете, что? В архивах менее чем трехмесячной давности я наконец наткнулся на золотую россыпь.
— Аномалии?
— Пусть будет единственное число. Одна аномалия — зато какая! Далеко за вашей отсечкой «четыре-сигма». Двое детей из перемещенных лиц, теперь уже взрослые, трудились в качестве простых подсобных рабочих, ничего такого особенного, на платформе по добыче метана, принадлежащей «Глобальным минералам». Они проторчали там лет десять или больше, но недавно решили использовать свои навыки для Внешней системы. Идею, как я подозреваю, подала женщина, потому что мужчина проходит в архивах как малость заторможенный и более чем странный. Таким образом, они прошли тесты и прочую ерунду, и теперь мужчина уже начинает выглядеть более интересно. Он способен предсказывать результаты работы гидродинамических систем, особенно планетных атмосфер, достаточно сложных, чтобы все компьютерные модели с ними спасовали. Он не знает, как он это делает. Говорит, они ему вроде как снятся — и он потом просто результаты рисует.
— Не уникально. — Сова не был особенно потрясен. — История знает аутистических детей и взрослых, которые обладали той же способностью. Предсказание метеорологического поведения атмосферы очень далеко отстоит от абсолютного оружия Надин Селасси. Сомневаюсь, что все это удовлетворяет критерию «четыре-сигма».
— Эй, Мегачипс, вы странности просили. Я даю вам странности, а вам опять все не слава Богу. Но я еще не закончил. Дослушайте остальное, прежде чем про «четыре-сигма» болтать. Мужчину зовут Себастьян Берч, и я уже послал его идентификацию в ваш банк данных. После того, как они с женщиной прошли письменное тестирование — они, кстати говоря, как единая команда работают, — они поднялись на земную орбиту для медицинского осмотра. Женщина проскочила легко — здоровая, неглупая и абсолютно нормальная. Себастьян Берч кажется достаточно здоровым, но медицинские работники наткнулись на одно препятствие. Его лейкоциты полны каких-то крошечных шариков. Все эти шарики идентичные, неорганические и, судя по всему, химически инертные. Никакой очевидной функции они не выполняют, но, согласно всем медицинским учебникам, их там быть не должно. Никто никогда ничего подобного не видел. Медики удалили целую партию в качестве образцов для досье. Ну как, добрались мы до «четыре-сигма»?
— Да, и гораздо дальше. — Глаза Совы были широко раскрыты. — Морд, вы нашли именно то, на что я надеялся. Можете вы послать мне все подробности выполненных тестов вместе с полным набором результатов и комментариев?
— Уже это делаю, пока мы тут с вами общаемся. Впрочем, комментарии ничего хорошего вам не дадут. Все они сводятся к вопросу: «Что это еще тут за дьявольщина?» Но я опять-таки не закончил. Медики не знают, почему Себастьян Берч полон этих ерундовин, но поскольку вся эта фигня, похоже, ни ему, ни кому-то еще не вредит, они дают свое добро. В результате Берч и та женщина, Янина Яннекс, отправляются дальше на Ганимед.
— На Ганимед? Эти люди на Ганимеде?
— Вот именно. Как раз там, куда вы через несколько дней прибудете. Но они чуть было по дороге не срезались. Вы главный спец в Солнечной системе по взламыванию транспортационных документов, так что я даю вам голый костяк, а детали вы уж сами отроете. Себастьян Берч и Янина Яннекс совершали путешествие на борту ЛВС «Ахиллес». Когда корабль проделывал традиционную юпитерианскую пертурбацию для сброса скорости, Себастьяну Берчу взбрело в голову наружу выйти — в верхние слои атмосферы Юпитера. Он как раз с наружным люком заканчивал, когда его нашли и остановили. Никакого объяснения пока не предложено. Ну как, уже «четыре-сигма»?
— Да, да и гораздо, гораздо дальше. Морд, все это экстраординарно. Но на что это указывает?
— Черт побери, мне предполагалось просто вам рассказать. Я всего-навсего высокого уровня Факс, а у вас там могучий выпуклый лоб и чудовищной силы мозги. Вы просили странности, я вам эти странности дал. Но не просите меня связать все это с Надин Селасси или с оружием «темнее дня», которому предполагалось Солнечную систему уничтожить. Насколько я понимаю, все, что мы сделали, это нашли человека, который в нужное время прибыл на Землю и которому случилось иметь весьма необычное тело и мозг. Извлечь из всего этого смысл — ваша работа, не моя. Каково ваше объяснение?
Сова осел в мягком кресле, его туша аж перетекала за края. Поставив локти на пухлую от жира грудь, он опустил подбородок на сложенные чашечкой ладони.
— Вовсе не обязательно меня подталкивать. У меня нет объяснения, как вы самоуверенно себе вообразили. У вас есть еще информация?
— Ни клочка.
— Тогда мы завершим эту встречу. Я должен подумать.
— Годится. Я так или иначе надолго здесь оставаться не собирался.
— Мои извинения, если вы обиделись. Ваше присутствие обычно приветствуется мной в любое время, однако данная ситуация представляется исключительной.
— Да я вовсе не о вас беспокоюсь. Мне вообще не нравится где бы то ни было надолго оставаться. Я уже говорил раньше и говорю теперь: что-то за мной там охотится и уже у меня на хвосте сидит.
— Не предпочтете ли вы в таком случае совсем оставить распределенную сеть Невода и поселиться внутри Цитадели? Здесь вам будет безопасно, и Цитадель способна сохранять свою целостность в качестве защищенной единицы даже в мое отсутствие.
— Не-е. Я уже был внутри. Там скука смертная. В Неводе, конечно, рисково, но там можно миллиард всяких интересных мест изучить. Короче, пока. Я отсюда сваливаю. На Ганимеде увидимся.
Морд кивнул, и его образ исчез с дисплея.
Сова не пошевелился. Новая информация обычно служила делу прояснения вопроса. В данном же случае открытия, судя по всему, добавляли новый пласт неясностей.
Верно, теперь у него имелось время и место. Но если Себастьян Берч действительно был связан с Надин Селасси и ее потерянным оружием, это оружие не могло быть биологическим, поскольку Берч более тридцати лет прожил среди людей, и никто не пострадал. Кроме того, это оружие и не должно было быть биологическим. Ведь ему не просто предполагалось унести чью-то жизнь; оно было разработано с тем, чтобы уничтожить целую планету.
И еще эти загадочные частички материи, найденные внутри тела Себастьяна Берча. Если у них отсутствовало какое-либо биологическое или химическое действие, что оставалось? Пожалуй, только что-то из области физики.
Сова долго сидел в неподвижности, пока минуты и часы тикали дальше. Наконец до запланированного времени отбытия с Пандоры остался всего час. Сова встал, протянул руку к коммуникационному пульту и сделал звонок. Через несколько секунд сонный женский голос отозвался:
— Слушаю.
— Извините, что потревожил. Кажется, мне дали неверный номер.
— Отлично. А мне кажется, что сейчас ночь глухая.
— В самом деле. — Сова оставался невозмутим. — Я предпринимаю попытку связаться с Алексом Лигоном.
— А кто его спрашивает?
— Свами Савачарья.
— Ах, простите. Он спит, но я уверена, что он захочет с вами поговорить. Подождите секунду.
Через несколько мгновений голос Алекса произнес:
— Угу? — Он казался не только на три четверти сонным, но еще и не на шутку озадаченным.
— Это Сова. Мы не разговаривали со времени вашего визита, но я полагаю, что ваша семья по-прежнему заинтересована в доступе к использованию Пандоры в качестве операционной базы внутри системы Сатурна?
— Предельно заинтересована. Если существуют какие-то условия, на которых данное соглашение может быть достигнуто, мы бы хотели их обсудить. — На заднем плане прошло невнятное жалобное бормотание, за которым последовал еле слышный шепот Алекса: — Я знаю, Кейт. И я помню, что обещал. Но это может быть единственный шанс.
Сова отрезал фоновую болтовню, сказав:
— Я вижу возможные условия для соглашения. Сперва, однако, я бы хотел задать вопрос: использует ли «Лигон-Индустрия» квалифицированные группы физиков и химиков?
— Да, и весьма широко. — Теперь в голосе Алекса звучало удивление. — Для некоторых деловых предприятий, в которые мы вовлечены, научно-исследовательские группы экстракласса совершенно необходимы. Без них проект вроде «Звездного семени-2» стал бы абсолютно невозможен.
— Хорошо. Именно этого я и ожидал. Тогда еще один вопрос — или, скорее, заявление: у «Лигон-Индустрии» есть способы получения доступа к объектам и материалам, которые обычно являются недоступными. Не пытайтесь это отрицать, ибо у меня есть хорошие тому доказательства.
— Я и не собирался это отрицать. Определенные члены моей семьи даже хвалятся по этому поводу. Это как-то связано с вашим предыдущим вопросом?
— Весьма непосредственно. Я бы хотел, чтобы вы получили доступ к набору медицинских проб, взятых в конкретное время в конкретном месте у конкретного индивида. Затем я бы хотел, чтобы лучшая группа ваших экспериментаторов подвергла эти пробы широкому разнообразию тестов, а также установила их свойства и поведение. Вы можете передать вашей семье, что в ответ на эту услугу я сделаю Пандору доступной для «Лигон-Индустрии» в качестве операционной базы для добычи гелия-три из атмосферы Сатурна. Сооружение подобной базы на участке Пандоры, максимально удаленном от моего жилища, может начинаться немедленно.
— Это замечательно. — Алекс полностью проснулся. — Но мне нужны другие детали. Не просто имя персоны и местонахождение проб — вы должны проявить большую определенность в отношении тестов.
— Сделаю, что могу. Здесь, однако, мы плаваем в море гипотез. — Сова снова сгорбился в своем кресле. — Слушайте внимательно. Согласно расписанию, мне предстоит покинуть Пандору менее чем через один час. Мы с вами должны встретиться и обсудить эту тему более подробно, но вам не следует дожидаться моего прибытия, чтобы начать.
— Стало быть, это очень срочно. Вы об этом не говорили.
— Точный уровень срочности мне неизвестен. Однако определенные недавние события наполняют меня дурными предчувствиями. Вы готовы записывать информацию?
— Это уже делается.
— Отлично. Итак, медицинские пробы взяты у индивида по имени Себастьян Берч. В настоящее время он находится на Ганимеде, и, вполне возможно, «Лигон-Индустрии» быстрее и проще будет получить новые пробы того, что нам необходимо, непосредственно у него. Если же нет, кто-то как можно скорее должен отправиться на Землю...
Всего месяц тому назад Алексу даже и в голову не могло прийти, что он станет созывать семейный совет. А теперь он созвал целых два за последние две недели. Мало того, он настоял, чтобы этот совет состоялся ранним утром.
Для Проспера Лигона это мало что значило — он в любом случае давно бы уже встал и не один час проработал. А вот для остальных членов семьи...
Алекс оглядел уменьшившуюся аудиторию. Его матушка сидела слева от него. Вид у нее был просто ужасающий. Идеальная кожа покрылась сетью тонких морщин, выпученные глаза остекленели, и мобильная капельница вливала желтоватую жидкость в ее левое предплечье. Внешний возраст Лены Лигон за считанные дни удвоился. Пока она вволакивалась в помещение, Алекс ее поддерживал, и плечо матушки показалось ему хрупким как птичье крылышко.
Впрочем, Лена Лигон по крайней мере была жива и присутствовала на совете. Двоюродная бабушка Агата умерла два дня тому назад, а кузина Юлиана оставалась в критическом состоянии. Двоюродная бабушка Кора не отходила от ее постели.
Справа от Алекса с ввалившимися глазами сидел дядюшка Каролюс, лучась улыбкой при каждом взгляде на Лену. Несомненно, ее вид наводил дядюшку на радостные мысли о капитальных проблемах «Сильва-Симбионтов», которые прогоняли всякую печаль по поводу кончины его тетушки. Лица Натали и Рашели носили на себе схожие бессонные маски. Впрочем, подозревал Алекс, точно такая же маска имелась и у него на лице. Прошлой ночью они с Кейт славно поработали и позабавились, а потом, разбуженный звонком Совы, Алекс уже оказался неспособен заснуть. Сидящий напротив Рашели Гектор смотрелся хуже всех. Потребовалось нечто большее, чем простой недосып, чтобы окутать неизменную живость викинга такой аурой вялости и распутства. Новости о семейном совете, надо полагать, настигли Гектора, когда он ранним утром ковылял домой с вечеринки.
Только Проспер Лигон, сидящий на своем месте в дальнем конце стола, выглядел как обычно. Кивнув Алексу, он сказал:
— Данный совет можно считать открытым. Полагаю, будет уместно, если ты выскажешься первым.
Пользуясь записью разговора с Совой, Алекс набросал себе заметки, но затем по совету Кейт их уничтожил.
— Если бы я собиралась просить мою семью проделать что-то нелегальное, — сказала она тогда, — не думаю, что я хотела бы иметь при себе какие-то записи.
— Это может не быть нелегальным. — Но Алекс принял совет — правда, после того, как удостоверился, что все важные пункты надежно отложились у него в памяти.
По сути, то, что Алекс собирался сказать, было совсем не так сложно. Проблема заключалась в том, что несмотря на длинную семейную историю интриг, подкупа и шантажа, а также несмотря на все то, что, как заявлял Сова, он знал с уверенностью в отношении прошлых грехов дядюшки Каролюса, на семейном совете никто никогда открыто о подобных вещах не говорил.
Алекс собрал всю свою отвагу, перевел дух и приступил. Он говорил пять минут, резюмируя просьбу Совы и условия его предложения. Пока он говорил, в помещении царила полная тишина, которая продолжала тянуться и после того, как он закончил.
Наконец дядюшка Каролюс сказал:
— Давай напрямик. Мы раздобываем эти медицинские пробы и проделываем эти тесты. В ответ нам можно устанавливать операционный центр и использовать его столько, сколько нам захочется. Так?
— Свами Савачарья полагает, что это продлится не больше года. Ему откуда-то известны штрафные санкции в нашем контракте.
— И нам не придется никого убивать или платить Савачарье чудовищный откуп?
— Я так не думаю.
— Тогда я вам всем кое-что скажу. Не думал, что у меня когда-нибудь будет случай это сказать. — Каролюс обвел взглядом весь стол. — Итак, Алекс обтяпывает нам эту сделку, а Гектор все устроил, чтобы Люси-Марию уломать. Наконец-то для мужской части нашего молодого поколения какая-то надежда появляется.
Алекс не был уверен, что он готов к таким комплиментам от дядюшки Каролюса.
— Однако, — добавил он, — я не знаю, как мы эти пробы получим. Кто-то должен за Землю отправиться.
— Зачем, когда сам этот приятель здесь, на Ганимеде, торчит? Забудь про Землю. — Каролюс пренебрежительно махнул рукой и повернулся к главе стола. — Ну что, Проспер? Если я эту часть дельца на себя возьму, что ты тогда скажешь?
Проспер Лигон молча изучал свои заметки. Наконец он кивнул.
— Дело, разумеется, потребует семейного голосования. Однако, должен заметить, что привязка ко времени представляется исключительно удачной. Одна из наших лучших физических исследовательских групп в настоящее время свободна. Мы придерживали ее в резерве, имея в виду начало операций в системе Сатурна для «Звездного семени-2». Если соглашение с Савачарьей будет заключено немедленно, по-прежнему останется неизбежный простой в течение нескольких недель, прежде чем исследовательская группа потребуется. И даже если мы назначим ее руководителем нашего главного научного сотрудника, Бенгта Суоми — что я настоятельно рекомендую и могу организовать, — цена выполнения просьбы Савачарьи по-прежнему будет неизмеримо мала. Следовательно, так мы и порешим.
— Кого порешим? — спросил ненадолго вышедший из своего мучительного транса Гектор.
— Дедушка Проспер имеет в виду, что предложение Свами Савачарьи кажется ему подходящим. — Каролюс оглядел стол. — Я присоединяюсь. Все согласны?
Кивки, от кого-то небрежные, от кого-то совсем слабые, поступили от всех.
— Принято единогласно. — Каролюс встал. — Нам требуется обтяпать это дельце как можно скорее, поэтому лучше начать прямо сейчас. Себастьян Берч, как я понял, в изоляторе научно-исследовательского центра находится? Это много времени не займет.
— Один момент. — Проспер Лигон поднял руку. — Прежде чем мы начнем, минута молчания в память об Агате представляется мне подобающей.
— Разумеется. Вечная память покойнице. — Каролюс сел.
Через несколько секунд он буркнул «вот и хорошо», снова встал и устремился наружу. Алекс посмотрел ему вслед, затем оглядел оставшихся. Он задумался о том, что вот эти люди — его семья, его родная плоть и кровь. Но он их совсем не понимал — и не был уверен, что ему хочется.

27.

Милли Ву помедлила перед закрытой дверью, перевела дыхание и выпрямила спину. «Это главный момент, леди, — сказала она себе. — Смотри его не загуби. Не мямли, не заикайся, сопли не распускай».
Внутри этого помещения, впервые собранные вместе, должны были находиться самые хитрые и изощренные умы Солнечной системы. Здесь были самые сливки, избранные Мастера Сети Головоломок.
Милли была допущена в эту элитную группу только благодаря тому, что Хапуга особо об этом распорядился в обмен на специально не оговоренные будущие услуги. Однако он недвусмысленно дал Милли понять, что она станет бесспорно младшей фигурой, скорее наблюдателем, чем участником. «Сиди, наблюдай, учись — и держись тихо».
Неожиданно для себя Милли пожелала, чтобы Джек Бестон был с ней здесь, обеспечивая свою грубоватую форму поддержки. Людоед пообещал прибыть на Ганимед, как только собственная интерпретационная работа станции «Аргус» будет поставлена на нужные рельсы, но это было слабым утешением. Милли нуждалась в нем прямо сейчас, пока она готовилась открыть дверь и встретиться лицом к лицу с легендами своего отрочества. Хапуга назвал некоторых людей, собравшихся для работы над интерпретацией сигнала СЕТИ: Клавдий, Джокер, Врасплох, Торквемада, Аттобой, Дух — и Мегахиропс, сам Великая Сова. Милли в свое время тщетно сражалась с проблемами, поставленными каждым из них. Ее же собственные лучшие загадки, введенные в Сеть под псевдонимом Атропос, никогда не оставались нерешенными долее суток.
«Наплевать, — сказала себе Милли. — Мяч круглый, поле ровное. Я нашла сигнал и ни о чем другом не думала с того дня, как его нашла. А ну входи».
Толкнув дверь, она проскользнула внутрь. Милли не была уверена, чего ей следует ожидать. Кучку уродов, которые только потому таились в Сети Головоломок, что для нормальной жизни не были приспособлены? Она достаточно часто слышала эту точку зрения — в основном от членов собственной семьи, когда они поняли, что абстрактные проблемы слишком ее завораживают. «Зачем забивать себе голову такой чепухой? Тебе вовсе незачем думать. Ты привлекательная девушка. Ты запросто себе приятелей и мужа найдешь».
Единственное исключение составлял дядя Эдгар, который нежно убеждал Милли в ее талантах и уговаривал напрягаться до предела.
Или выше предела.
Как сейчас.
Милли оказалась в конце узкого коридора двадцати-тридцати шагов в длину. На полу лежал впитывавший все звуки толстый ковер, тогда как звукопоглощающий кафель покрывал стены и потолок. В стенах по обе стороны, в трех метрах друг от друга, имелись выкрашенные в синий цвет двери. Все они, кроме одной, были закрыты. Перед самой первой, рядом с правым плечом Милли, красовалась светящаяся табличка.
В самом ее верху Милли прочла мигающие красным слова: ТИШЕ, ПОЖАЛУЙСТА.
Ниже более мелкими буквами шел перечень имен и соответствующие номера комнат. Милли увидела там АТРОПОС: КОМНАТА 12, в двух третях пути по коридору. Она узнала примерно половину имен из списка. Рядом с каждым имелась мигающая иконка, где значилось ПРИСУТСТВУЕТ или ОТСУТСТВУЕТ. Почти все были здесь. В самом конце списка находилась еще одна ярко-красная мигающая надпись: УВАЖАЙТЕ ЧУЖОЕ УЕДИНЕНИЕ. ПРИСУТСТВИЕ ДРУГОГО ЧЛЕНА СЕТИ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПРИГЛАШЕНИЕМ ДЛЯ ВТОРЖЕНИЯ. НЕ ПОСЯГАЙТЕ НА ЧУЖОЕ РАБОЧЕЕ ПРОСТРАНСТВО. РАБОЧИЕ СОВЕЩАНИЯ ПРОВОДЯТСЯ В КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛЕ, 7.00–7.50.
Получив такое в качестве приветствия, Милли совершенно не удивилась, никого в поле зрения не обнаружив. Тогда она стала красться по коридору к комнате 12. По пути ей пришлось миновать открытую дверь комнаты 7. Пугающие надписи у главного входа недвусмысленно сказали Милли о том, что она должна проигнорировать того, кто находится внутри, но любопытство было так велико, что она не смогла удержаться от косого взгляда.
Обстановка в маленькой комнатке оказалась до боли знакомой. Стол, пульт, терминал и многочисленные блоки дисплеев очень напоминали аналогичные в кабинках для анализа на станции «Аргус». Дополнительный предмет, столик, груженый едой и питьем, несомненно, имел смысл. Милли часто так увлекалась, что работала еще долгое время после того, как ей следовало сделать перерыв, что не шло на благо ни физическому здоровью, ни умственной эффективности.
Обстановка, однако, была не самой главной характерной чертой комнаты. Ею был мужчина, развалившийся в отвернутом от стола кресле и глазеющий в открытую дверь.
Несмотря на инструкции у входа, Милли не смогла этого мужчину проигнорировать. Он смотрел прямо на нее и улыбался.
— Идите дальше, если желаете, — сказал мужчина. — Или заходите.
Милли, смутившись, не сделала ни того, ни другого. Она просто остановилась и повернулась к нему. Мужчина был лет пятидесяти с хвостиком, широкоплечий, крепкого телосложения. Хотя его бледные глаза казались невыразительными под выдающимися надбровными дугами, весь его облик словно бы излучал теплоту и сочувствие.
— Вы из Сети Головоломок? — наконец спросила Милли.
— Да.
— На табличке указано, что это комната Торквемады. — Милли остановилась в одном шаге от утверждения, что это не может быть правдой. В прошлом она неделями боролась с умопомрачительными, издевательскими проблемами Торквемады, и в ее воображении мучитель представал изможденной фигурой в черной мантии, с длинными паучьими пальцами, что стояла в залитой огнем факелов темнице и пристально вглядывалась во вздернутую на дыбу жертву.
В голосе Милли, должно быть, прозвучали ее сомнения, но мужчина лишь ухмыльнулся.
— Это верно. Я Торквемада. На самом деле мне вообще не следовало сюда являться — я занят десятком других проблем, и у меня нет времени разбрасываться. Но я не смог удержаться от того, чтобы ненадолго сюда со своими советами заглянуть. Такой проблемы еще никогда не вставало. А вы? Вы тоже из Сети Головоломок? 
— Полагаю, да. — Милли ответила неуверенно, тихим голосом. Дальше она, несмотря на ярко-красное предупреждение у входа, стала говорить громче. — Моя сетевое имя — Атропос. Хотя я еще юниорка и совсем неизвестна.
— Только не для меня. Атропос трижды была чемпионкой среди юниоров. И вы также Милли Ву?
— Да. Откуда вы знаете?
— Потому что я не слеп и не глух. Ваши портреты несколько недель в выпусках всех ганимедских инфостудий красовались. Вы аномалию Ву-Бестона обнаружили. Именно по этой причине все сегодня здесь и собрались.
Милли взглянула влево-вправо по коридору.
— Больно уж эти все невидимые.
— А вы чего ожидали?
— Ну-у...
Чего она ожидала? Милли могла сказать, что она надеялась обнаружить — в точности то, о чем она дяде Эдгару написала.
— Я полагала, что в этом помещении будет находиться пылающая энтузиазмом группа людей, что объединили силы своих блестящих умов для извлечения смысла из загадочного сигнала, посланного внеземным разумом за многие световые годы другим разумным существам.
Вышло куда более помпезно, чем она рассчитывала, но Торквемада оставил это без внимания. Он лишь пожал плечами.
— Тогда вы наверняка сильно обрадованы. Вы нашли именно то, что ожидали. — А затем, когда Милли недоуменно на него уставилась, он продолжил: — Ну-ну, Милли Ву. Это вам Сеть Головоломок, а не съезд политической партии. Сколько лет вы были фанаткой Сети?
— Девять.
— И со сколькими другими членами Сети вы встречались?
— Ни с одним. — У Милли возникли внезапные воспоминания о давнишнем дне рождения и застенчивом тринадцатилетнем мальчике. — Или, быть может, с одним. У меня были подозрения, и у него, по-моему, тоже. Но мы никогда друг друга не спрашивали.
— Весьма характерно. Я в этом месте белая ворона. Большинство членов Сети Головоломок не пчелки и не овечки. Они не роятся и стадами не пасутся. Просто маленькое чудо, что они собрались в пределах километра друг от друга, пусть даже за закрытыми дверями и пусть даже происходит это только потому, что здесь центральный пункт приема данных и проведения анализа. Все так боятся что-то пропустить, что решительно со всем смирились — даже с близостью друг друга. Но не с личным присутствием, если не считать рабочих совещаний. Я тридцать лет был членом Сети. Но, пока сюда не пришел, виделся только еще с одним таким же.
— С кем?
— Милли очень заинтересовало, кто еще мог быть так дружелюбен.
— С Мегахиропсом, иначе Великой Совой. Но я подозреваю, что из всей этой массы он самый антисоциальный. — Торквемада махнул рукой. — Сова здесь, в самом конце коридора. Попробуйте его навестить — и вы сильно об этом пожалеете. Но если вы подождете, то, быть может, увидите его ближе к вечеру на рабочем совещании в конференц-зале, опять же в самом конце коридора. А быть может, и не увидите.
— Не понимаю. Какой был смысл собираться здесь, если никто ни с кем разговаривать не хочет?
— Вы увидите, как они это делают, как только в свою комнату попадете. Но если у вас возникнут вопросы, и если я по-прежнему буду здесь, смело заходите и спрашивайте.
Торквемада снова улыбнулся, и Милли еще раз ощутила всю силу его обаяния. Она направилась было к своей комнате, но затем поняла, что он так естественно закончил их встречу, что она забыла задать один важный вопрос. Пока они разговаривали, Милли все больше убеждалась, что должна знать, кто он такой. Она уже где-то его видела.
Тогда Милли сделала два шага назад и снова заглянула в открытую дверь его комнаты.
— А можно, я вам прямо сейчас один из таких вопросов задам?
— Очень даже можно.
— Как вас зовут? Я имею в виду ваше настоящее имя, а не псевдоним в Сети Головоломок.
— Этот вопрос кажется вполне справедливым, поскольку я ваше имя знаю. Меня зовут Сайрус Мобилиус.
— Благодарю вас. — Милли тут же пошла дальше по коридору, что показалось ей гораздо лучшим решением, чем стоять с разинутым ртом. Ничего удивительного, что его лицо показалось ей знакомым. Ведь она разговаривала со знаменитым Солнечным Королем, изобретателем термоядерных установок типа «мобиль» и одним из самых богатых и влиятельных людей в Солнечной системе. Но здесь он был просто Торквемада. Для иерархии Сети Головоломок деньги, происхождение и влияние ничего не значили. Здесь ценились изобретательность, воображение — и больше, пожалуй, ничего. От этой мысли Милли прониклась новым уважением к незримым лицам за закрытыми дверями в коридоре.
Войдя в комнату 12, она уселась в единственное кресло. Тут Милли заметила, что столик слева совершенно пуст. Вкусы у всех были разные, а потому, надо полагать, каждая персона сама приносила сюда предпочтительные для нее еду и питье. Будет о чем подумать, прежде чем Милли придет сюда завтра, но сегодня она вполне сможет перебиться. Много чему следовало научиться, много чего предстояло проделать. Она не могла позволять себе тратить время на спешные поиски пищи.
Оборудование казалось знакомым, и для начала Милли включила пульт и дюжину дисплеев. На каждом из них тут же появилось простое и ясное сообщение: НАПОМИНАНИЕ О РАБОЧЕМ ПРАВИЛЕ: НИЧТО ИЗ ТОГО, ЧТО МЫ ПОЛУЧАЕМ СО СТАНЦИИ «ЦЕРБЕР», НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОСЛАНО КУДА-ТО ЕЩЕ. ЭТО МОЖЕТ ИМЕТЬ ВНУТРЕННЕЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ, НО ДОЛЖНО РАСЦЕНИВАТЬСЯ КАК СЕКРЕТНАЯ ИНФОРМАЦИЯ.
Джек Бестон ее насчет чего-то подобного предупреждал. При этом он утверждал, что выводы, извлеченные из данных, представляют собой совсем другое дело и могут быть переданы. Милли на этот счет сомневалась. Не входя в согласие с Джеком, она для себя решила, что будет рассматривать каждый отдельный случай по мере его поступления.
Когда дисплеи начали заполняться информацией, Милли поняла, что Сайрус Мобилиус — вернее, Торквемада, как следовало о нем думать в этой среде — был прав. Среди членов группы шел свободный обмен мыслями, выводами, гипотезами и результатами как положительными, так и отрицательными. Порой можно было распознать автора сообщения, порой нет. Вопросы заслуг и личного самолюбия здесь, судя по всему, не стояли.
Вскоре Милли уяснила для себя кое-что еще. Члены группы уже занимались, когда она только еще находилась в транзите от юпитерианской точки Л-4 до Ганимеда, и уже успели проделать невероятный объем работы. Целые дни могли уйти на одно только знакомство с их достижениями.
Милли очистила свой разум от всех посторонних мыслей, уселась поудобнее и сосредоточилась на дисплеях. Поначалу она не стала заботиться об отдельных подробностях. По пути к Ганимеду Милли без конца преследовали всякие неотвязные мысли, и в конце концов она решила, что сигнал, весь двадцать один миллиард его цифр, слишком велик для восприятия его любым человеческим разумом, если не считать общего характера. Ей требовалось выработать ощущение общей структуры, прежде чем набрасываться на детали.
Исследуя смесь фактов, гипотез и статистики на дисплеях, нетрудно было заметить, что и «Аргус», и «Цербер», и Сеть Головоломок следовали примерно одной и той же первоначальной программе. Сигнал прибыл в форме одной колоссальной и неструктурированной цепочки бинарных цифр. Без исследования и выявления порядка никаких шансов расшифровать сообщение попросту не было. Следовательно, требовалось искать рациональные способы подразделить целое на меньшие секции.
Можно было попробовать добрую дюжину разных способов. К примеру, изучить статистику локально, где «локальный» регион содержал от тысячи до миллиона цифр. Все инструменты обработки сигнала были доступны для этого анализа. Следуя одной общепринятой процедуре, можно было найти и пометить регионы аномально низкой энтропии — где следующая цифра могла с определенной уверенностью быть предсказана из группы цифр, непосредственно ей предшествующих. Эти регионы могли оказаться указателями «начало сообщения» и «конец сообщения», ибо казалось в высшей степени невероятным, чтобы весь сигнал СЕТИ содержал в себе одно-единственное сообщение. Следовало помнить, сколько информации могло содержаться в двадцати одном миллиарде бинарных цифр. Это было пять тысяч солидных томов.
Могло, однако, так получиться, что регионы низкой энтропии служили всего лишь намеком на какой-то другой вид информации. Энтропийный анализ уже был проведен, но тот, кто его проделал, не выдвинул никаких предположений касательно его значения. Милли увидела целую библиотеку возможных карт, показывающую сигнал разделенным на кусочки и доступным для критического рассмотрения или дальнейшего анализа.
Разумеется, изучать статистическое поведение секций сигнала было не единственным способом искать структуру — и даже, возможно, не самым лучшим. В порядке вполне надежного, но совершенно иного подхода можно было просканировать весь сигнал на предмет пробных последовательностей, которые повторялись снова и снова по всей его длине. Естественно, пробная последовательность должна была быть достаточно длинной, чтобы ее присутствие в сигнале давало какую-то информацию. Если весь сигнал был полностью случайным, то такая короткая последовательность, как, скажем, 1–0-0–1, могла обнаружиться в нем миллиард раз по одной лишь чистой случайности. С другой стороны, если выбрать пробную последовательность из тридцати цифр, можно было ожидать найти ее всего лишь пару десятков раз в случайной цепочке из двадцати одного миллиарда цифр. Присутствие такой тридцатицифровой последовательности пятьдесят или шестьдесят раз оказывалось событием столь невероятным, что тогда с уверенностью можно было заключить, что вы на что-то такое наткнулись.
Впрочем, легко было сказать: «Изучить сигнал на предмет пробных последовательностей достаточно длинных, чтобы являться существенными». Реальная же задача представлялась чудовищной. Существовал миллиард разных последовательностей с тридцатью бинарными цифрами. И просмотреть требовалось все до единой. Эта работа по-прежнему продолжалась.
А когда вы обнаруживали конкретную последовательность слишком часто, чтобы поверить в то, что это просто игра случайности, что шло дальше? Возникал другой, еще более сложный вопрос. Возможно, присутствие цепочки из тридцати цифр указывало на начальную или конечную точку действительного сообщения. Далее, между каждыми двумя цепочками из тридцати цифр, которые вы обнаруживали, наверняка имелись более короткие цепочки из, скажем, шести или двенадцати цифр. Эти цепочки, в особенности если целые их группы оказывались в непосредственной близости, должны были образовывать само сообщение. В человеческих понятиях шести бинарных цифр было достаточно, чтобы закодировать все буквы алфавита, тогда как двенадцати букв хватало для большинства слов. Пусть даже там безусловно не было никакой надежды найти буквы или слова любого человеческого языка, математические универсалии поискать определенно следовало. Самым простым представлялись целые числа. Как только удавалось узнать, где каждая бинарная цепочка начинается и заканчивается, ее численное значение становилось уникальным числом в пределах зеркального отражения (следовало ли читать число слева направо или справа налево). Далее можно было приступать к отысканию символов, которые означали равенство, меньше, больше, возведение в степень и другие обычные арифметические операции.
Но это ставило группы по интерпретации лицом к лицу с самым волнующим вопросом из всех: до какой степени можно было или должно было допускать, что человеческое мышление, человеческое поведение и человеческая наука неким образом приложимы к сообщению СЕТИ?
Насколько чуждое было чуждым? Этот вопрос железно обеспечивал Милли ночные кошмары. Даже в пределах ограниченной группы сотрудников станции «Аргус» она нашла две разные школы мысли. Одни — назовем их оптимистами — полагали, что любые инопланетяне, которые развились достаточно, чтобы посылать сигналы в другие звездные системы, должны были находиться впереди человечества во всех областях науки. Более того, оптимисты были убеждены, что инопланетяне сделают все от них зависящее, чтобы сделать свои сообщения легко читаемыми. Они не прибегнут ни к каким фокусам, таким как полномасштабное кодирование, чтобы снизить объем передаваемых и принимаемых данных.
Пессимисты говорили: да-да, но погодите минутку. Ведь это же инопланетяне, полные чужаки. Технические открытия на протяжении всей человеческой истории вовсе не происходили в самом удобном и логичном порядке. Архимеду страшно не повезло. Интегральное счисление находилось прямо у него под рукой, и, будь ему доступно понятие об арабских цифрах, он бы почти на два тысячелетия опередил Ньютона и Лейбница. Кеплеру же, напротив, повезло. Древние греки, от Евклида до Аполлония, напридумывали сотни разных теорем касательно конических сечений. Когда Кеплеру они потребовались, чтобы заменить старые системы собственными законами, эти теоремы уже лежали наготове.
Чужакам, скорее всего, известны были другие вещи, ибо не существовало фиксированного порядка открытий. Возможно, мы смогли бы предложить им не меньше, чем они нам. Что, если они никогда не изобретали алфавита или позиционной системы счисления в математике? Тогда их сообщения могли сплошь стать идеограммами, а их числа — подобием римских цифр. Но куда более вероятно они стали бы использовать что-то еще менее понятное и постижимое, нежели и то, и другое.
Милли на сей счет давным-давно приняла собственное решение. Нельзя было позволять себе впадать и в крайний оптимизм, и в крайний пессимизм. На стороне пессимизма было то, что любые инопланетяне, безусловно, умственно и физически отличались от людей. В конце концов, на то они были и чужаки. Их языки, системы счисления и порядок эволюции идей должны были быть совершенно другими. С другой стороны, на стороне оптимизма было то, что мыслительные процессы инопланетян с необходимостью должны были следовать универсальным законам логики. Любому, кто озадачивался отправкой сообщений далеко через космос, следовало заботиться о том, чтобы его послания не только приняли, но и поняли.
Как только вы принимали два этих допущения, у вас появлялись определенные гарантии. Если взять простой пример, ни один разумный инопланетянин никогда не послал бы сообщение 2? 2=4, если только там не имелось другого независимого свидетельства, как следует интерпретировать символ»?». Такое сообщение стало бы слишком двусмысленным. Адресат не смог бы понять, стоит ли знак вопроса вместо плюса (2+2=4), знака умножения (2*2=4) или значка возведения в степень (22=4).
Если уж речь шла о Милли, то она точно знала, как она составила бы и послала сообщение СЕТИ. Прежде всего требовалось определить специальные символы, которые обеспечивали обозначение начала и конца значимого сегмента; затем надо было продемонстрировать положительные целые числа, снабдив их достаточными примерами, такими как последовательность простых чисел, чтобы адресат мог быть абсолютно уверен в том, что здесь нет никакого неправильного истолкования.
Далее шли символы обычной арифметики с примерами, показывающими, как складывать, вычитать, умножать и делить. Отсюда был короткий шажок к отрицательным числам, дробям, степеням и иррациональным числам. Мнимые числа следовало вводить, используя дробные степени отрицательных чисел. Затем можно было переходить к рядам степеней и таким элементарным трансцендентным функциям, как синусы, косинусы, логарифмы и экспоненты. В каждом случае следовало давать достаточное количество примеров, чтобы позаботиться об отсутствии недопонимания. Обеспечив ряды выражений для таких универсальных трансцендентов, как»р» или «e», вы обеспечивали подтверждение того, что все это прочитывается верно, приводя одно из долговременных чудес математики, формулу, которая загадочным образом связывала трансцендентные и мнимые числа с базовыми цифровыми строительными блоками из единиц и нулей:
eiр+1=0
Математика представляла собой простой и очевидный способ, чтобы начать. После этого Милли перешла бы к астрономии, физике, химии и наконец к самому сложному — языку.
Проблема, разумеется, заключалась в том, что от Милли в данном случае ничего не зависело. Она не посылала сообщение. Она его принимала. Разница, в терминах самомнения, равнялась разнице между врачом и пациентом.
Хорошие новости заключались в том, что Милли работала не одна. Люди столь же умные, что и она, а возможно, неизмеримо умнее, были ее союзниками. Расставленные перед Милли дисплеи давали ей общий вид всего сигнала в схематической форме, подразделенного на двадцать один регион.
Пользуясь пультом, чтобы контролировать скорость продвижения, Милли принялась сканировать всю длину сигнала. Группа Сети Головоломок работала совместно, прикрепляя свои анализы к соответствующим регионам. Результат всего этого был подобен гигантской змее, узкий хребет которой образовывали цепочки цифр самого сигнала. Тут и там, в тех местах, где было обнаружено что-то особенно интересное и важное, змея вспучивалась как питон, только что проглотивший свинью.
Милли остановила сканирование, чтобы изучить секцию 7, четвертую выпуклость, которая на первый взгляд казалась больше остальных. В специальных рамочках были предложены комментарии:
Аттобой: Структура здесь странная. В высокоэнтропийные последовательности средней длины в 106 цифр регулярно вкраплены низкоэнтропийные регионы постоянной длины в 3,3554*107 цифр. Есть мнения?
Врасплох: Да. Мы здесь можем наблюдать фрагменты «текста» (переменные, но примерно равных длин), которые вводят или описывают «картинку» (что-то в формате изображения, с постоянным размером блока). Возможно, квадратные матрицы черно-белых изображений, в каждой по 6.000*6.000 элементов?
Клавдий: Более вероятно, изображение серой гаммы 4.096*4.096 (212*212 — это соответствует понятию о бинарных репрезентациях), с 2 битами (4 уровня) для каждой единицы. Это согласуется с точным размером низкоэнтропийных регионов, 33.554.432 бита.
Врасплох: С таким же успехом может быть 2.048*2.048, с 256 серыми уровнями (8-битовыми).
Клавдий: Должно быть достаточно просто выяснить, что именно. Если допустить конкретную длину строки и сделать перекрестные корреляции успешных строк, точная длина строки выпрыгнет прямо под нос, когда мы до нее доберемся, поскольку корреляция будет гораздо выше. Дайте я посмотрю.
Данная кучка комментариев на этом заканчивалась. Предположительно Клавдий еще не получила ответа на свой вопрос, или таковой не «выпрыгнул прямо под нос». Милли двинулась дальше.
Седьмая выпуклость на хребте сигнала, в секции 12, содержала в себе ремарки, схожие с предыдущими, если не считать трех дополнительных комментариев:
Мегахиропс: В данном случае низкоэнтропийные регионы имеют постоянную длину в 4.194.304 бита, что составляет ровно одну восьмую длины регионов в секции 7. Никто не находит это достаточно удивительным?
Дух: Мы, вероятно, сделали бы все регионы одного и того же размера. Различие может быть частью сообщения, пытающейся что-то нам передать.
Клавдий: А не могут это быть линейные рисунки — бинарные изображения, черно-белые без всяких серых оттенков?
Девятая выпуклость поддерживала гипотезу, уже выдвигавшуюся в ранней истории СЕТИ:
Джокер: Частотный анализ данной секции предполагает, что мы здесь имеем дело с основанием-4 арифметическим скорее, чем с основанием-2 бинарным, которое мы видим везде. Возникает сильное искушение интерпретировать это как биологическое описание в терминах цепочки из четырех нуклеотидов.
Аттобой: Остерегайтесь антропоморфизма. Впрочем, я согласен — искушение очень сильное. Я попытаюсь скоррелировать эту секцию со всем, что имеется в геномной библиотеке.
Не было ничего удивительного в том, что Аттобой до сих пор не сообщил о результатах своих усилий. Задача представлялась просто чудовищной. Упомянутая библиотека содержала в себе полные геномы для двух с лишним миллионов видов — от людей, дубов и грибов до самых мельчайших и простейших вирусов. Причем даже самый дикий оптимист не мог надеяться на точное совпадение. Было бы настоящим чудом (причем чудом, в высшей степени соответствующим универсальной природе жизни), если бы хоть что-то там скоррелировало с каким-либо живым существом с Земли. Но Аттобой был прав — нельзя было позволить себе это не проверить.
Милли прокладывала себе дорогу по всему сигналу, секция за секцией. Эта процедура развивала у нее сильный комплекс неполноценности. Результаты, которые она видела, были получены так быстро и предлагали такое зримое доказательство предельной изобретательности, что впору было задуматься о том, что она вообще может сюда присовокупить. Группа Сети Головоломок уже установила существование уникальных последовательностей начала и конца, каждая в четырнадцать битов длиной. Цифровое основание и порядок чтения были совершенно определенно известны: целые числа имели основание-2 и основание-4 с самой значимой цифрой справа. Последовательности простых чисел, степеней, квадратов и кубов были обнаружены, достаточно длинные, чтобы предстать абсолютно недвусмысленными.
Как только Милли дошла до самого конца сигнала с его завершением в виде повторяющегося образа из четырнадцатибитовой последовательности конца, она сразу же вернулась к самому началу и приступила к настоящей работе. Легкая часть, следование по пути, размеченному остальными, закончилась. Теперь Милли должна была сделать что-нибудь, чтобы оправдать свое присутствие в группе. «Сиди, наблюдай, учись, держись тихо» — все это было хорошо только для первой половины дня. А в дальнейшем Милли рассчитывала употребить на пользу дела все свое уникальное знание и опыт. Она отправилась к секции примерно в середине сигнала, где анализ и комментарии членов Сети Головоломок были скудными и пробными на вид. Это место имело для Милли особую важность. Именно здесь она впервые подметила странность, которая впоследствии развилась в аномалию Ву-Бестона, и теперь она энергично принялась эту секцию изучать.
Со станции «Аргус» Милли захватила с собой нечто куда более важное, чем одежда или личные вещи — свой собственный пакет обрабатывающих программ. Она не испытывала иллюзии, что они лучше чьих-то еще; просто она была уверена, что они другие. Кроме того, они были ее, и она их вдоль и поперек знала.
Милли приступила к анализу. Он был схож с тем, который она проделывала несколько месяцев тому назад, но имел одно существенное отличие: теперь Милли могла основываться на всем, точно установленном или выдвинутом в порядке гипотезы группой Сети Головоломок. Кодовая последовательность конец-начало была известна. В целых числах Милли не сомневалась. А самое важное, она теперь точно знала, что имеет дело с настоящим сигналом. Головоломки всегда становились проще, когда ты была уверена, что решение существует.
Секция, которую Милли вырезала для исследования, составляла всего лишь малую долю целого, примерно сотню миллионов цифр из двадцати одного миллиарда. Весь этот объем можно было очень быстро съесть картинками, но Милли намеренно избегала низкоэнтропийных участков. Она надеялась найти «текст» — что бы этот термин ни значил для внеземного разума. Шла еще слишком ранняя фаза этой игры, чтобы можно было надеяться найти ключи к реальному языку.
После нескольких первых минут Милли вошла в некое полудремотное состояние. Мозг ее сделался местом, где символы обретали собственную жизнь и формировали собственные взаимоотношения. Сигнал содержал многие их десятки, короткие и четко оформленные цепочки, уже идентифицированные другими членами группы как общие повторяющиеся образы, но пока еще не понятые в плане смысла. Порой неизвестные цепочки казались близки к известным целым числам, порой они ассоциировались лишь с другими неизвестными. Впрочем, на данной стадии понимания почти все «известное» лежало в пределах громадной трясины неуверенности. Весь фокус — если только этот фокус существовал — заключался в том, чтобы встать на твердую начальную точку, опереться на что-то достаточно определенное, а затем обнаружить последовательность, которая позволила бы пробраться вдоль нее до другой точки понимания.
Милли все работала и работала, начисто забыв о том, где она и сколько уже там находится, пока внимание ее снова и снова не стало возвращаться к последовательности, содержащей всего лишь несколько десятков тысяч цифр. Она кусок на куском выудила эту последовательность из моря в сотни миллионов битов, на сознательном уровне совершенно не разбирая, почему это она принимает, а это отбрасывает.
Что делало эти образцы отличными от любых других случайных выборок? Внешне они напоминали бессмысленную смесь. Данный образ, если его можно было так назвать, представлял собой наборы небольших целых чисел, неизменно отделенные друг от друга повторяющейся цепочкой. Эта цепочка всегда содержала одни и те же двадцать бинарных цифр и могла указывать на реальное число, но скорее всего заменяла определенного рода символ. Милли назвала ее «соединителем». Каждый блок соединитель-число-соединитель имел свои собственные индикаторы начала и конца, отделявшие его от других блоков.
Милли подставила слово «соединитель» в набор данных на место 20-битовых цепочек, а десятичные числа — на место их бинарных цифровых эквивалентов и ознакомилась с результатом.
С первого взгляда она ничего особенного для себя не усвоила. Вот шел блок восемь-соединитель-шесть-соединитель-восемь, за которым следовал индикатор «конец блока». А вот — восемь-соединитель-семь-соединитель-восемь, который в цифровом смысле представлял собой то же самое, а за ним опять индикатор конца. Но дальше располагался блок один-соединитель-восемь-соединитель-один, после чего более загадочный один-один-соединитель-соединитель-шесть-соединитель-соединитель-один-один.
На что бы это могло указывать?
Милли упорно сосредоточивалась, пока числа и слова не стали плавать, блуждать и покачиваться у нее перед глазами. Распознавание образов оставалось той процедурой, которую люди выполняли лучше любого компьютера из доселе построенных.
Это должен быть образ, верно?
Верно! Так распознай его!
Дисплей оскалился на нее в ответ:
«Валяй! Если сможешь!»
Милли закрыла глаза, перевела дух и долго-долго сидела в неподвижности. На сознательном уровне она словно бы дрейфовала от одной случайной мысли к другой. Но когда Милли открыла глаза, она тут же сменила слово «соединитель» на дисплее на символ «-».
Секция, на которую она смотрела, приняла следующий вид: 8–6–8, 8–7–8, 1–8–1, 1, 1––6––1, 1. Сперва Милли показалось, что так ровным счетом ничего не прояснялось.
А затем, совершенно внезапно, все стало ясно как день. Милли вздрогнула и потерла глаза. Какой же она была идиоткой! Ведь она в самом начале установила для себя порядок, в котором разумное существо станет пытаться конструировать значимое сообщение: математика, затем физика, затем химия. Закончив с этим, можно было пытаться интерпретировать биологию и язык.
Математику они уже имели — по крайней мере, на уровне целых чисел. Могли пройти месяцы или годы, прежде чем они продвинулись бы к комплексным переменным, алгебраической топологии и теории непрерывных групп. Этого, однако, вовсе не требовалось, чтобы приступить к разработке других тем.
Если брать физику и химию, какую самую очевидную и фундаментальную информацию могло предложить сообщение? Базовым строительным блоком, инвариантным по всей вселенной, являлась периодическая система. Водород в ней шел первым, гелий вторым, литий третьим и так далее по всем стабильным элементам. Углерод шел шестым, азот седьмым, кислород восьмым, и никаким иным их положение быть не могло.
Итак:
8–6–8: двуокись углерода, где тире служило символом химической связи.
8–7–8: двуокись азота.
1–8–1: водород-кислород-водород — вода. Будь автор сообщения человеком, он бы поставил это на первое место. Не встречалась ли вода чаще других символов? Милли необходимо было это проверить.
А 1, 1––6––1, 1? Такое тире в принципе неуклюже указывало на двух — или трехмерную связь, однако при этом предполагалось, что читатель наделен интеллектом. Конечно, это был метан, це-аш-четыре, углерод, образовавший одинарные связи с четырьмя водородными атомами. Вполне возможно, двумерная или трехмерная репрезентация могла обнаружиться где-то еще в сигнале, но на данный момент этого было вполне достаточно. Просматривая всю последовательность, Милли смогла увидеть более сложные образы. Сейчас она читала не что иное, как введение в элементарную химию, в то же самое время подтверждавшее, что обычные числа служили здесь обозначением химических элементов.
Разумеется, это не являлось великим открытием. Скорее всего, это просто был один маленький шажок вверх по горе понимания, необходимого для расшифровки послания внеземного разума. Но это был ее шажок — тот, которого пока еще никто не сделал. Милли не хотелось просто обозначить его на дисплеях Сети Головоломок. Ей хотелось поскорей с кем-то поделиться, выкрикнуть об этом всему свету, прежде чем ее мозг лопнет, и информация будет потеряна.
Милли быстро встала, покачнулась и ухватилась за край пульта. Близкая к обмороку, она была вынуждена плюхнуться обратно в свое кресло.
Когда головокружение отступило, Милли решила посмотреть, сколько сейчас времени. Уже далеко за полночь. Это была ее старая беда. Она более половины суток просидела одна в этой комнате, позабыв обо всем, кроме дисплеев и собственных мыслей. Теперь, снова осознав у себя наличие тела, Милли поняла, что во рту у нее сущая пустыня, а в горле такое ощущение, точно оно навеки потеряло способность глотать. Ей срочно требовалось попить и сходить в туалет — и обе эти потребности взяли верх над периодической системой элементов.
Милли встала, на сей раз более аккуратно, добралась до двери и вышла в коридор. Она не знала, где здесь туалет, но интуиция подсказывала ей, что он должен быть рядом с конференц-залом. Тогда Милли двинулась в самый конец коридора, опираясь рукой о стену и радуясь тому, что все двери теперь закрыты.
В туалете она пописала, затем попила из крана и ополоснула холодной водой руки и лицо.
Затем Милли вернулась обратно в пустынный коридор. Пребывая в довольно бестолковом состоянии, она поначалу не заметила, какой он темный и тихий. Все остальные члены группы Сети Головоломок, наверняка давным-давно разбрелись по койкам, и Милли следовало сделать то же самое. Ее мозг определенно лопаться не собирался. А значит, свое открытие она смогла бы обнародовать завтра.
Медленно и утомленно Милли поплелась ко входной двери. На полпути туда ее нос вдруг различил слабый, но бесконечно привлекательный запах. Кто-то что-то приготовил, и до смерти изголодавшейся Милли этот аромат показался сущей амброзией.
Проследив запах пищи до конкретной двери, Милли в задумчивости перед ней встала. Все ткани ее тела требовали немедленного подкрепления. Если там случится быть объедкам, надо думать, персона, которая приготовила еду, их для Милли не пожалеет? Она непременно оставит записку с объяснением случившегося и обещанием возместить все съеденное.
Рот Милли, пять минут тому назад совершенно сухой, теперь обильно сочился слюной. Она приоткрыла дверь в комнату. Внутри царил полумрак, но голодающая сразу же сумела разглядеть столик с едой и большую фаянсовую кастрюлю в самом его центре. Ручка черпака была соблазнительно обращена к Милли.
Она сделала два быстрых шага и уже готова была схватить черпак, когда вдруг поняла, что в комнате все-таки есть кто-то еще. Громадный человек, достаточно большой, чтобы затмить половину всех дисплеев, восседал в грандиозном мягком кресле. Когда Милли отступила на шаг, затянутая в черное туша развернулась к ней.

28.

— Это то, что надо? — Дядюшка Каролюс положил на стол закрытый прозрачный контейнер, формой и размером напоминавший небольшой наперсток. — Я хотел убедиться, что мы об одном и том же говорим, прежде чем я пойду дальше и эту ерунду исследовательской команде отдам.
Была самая середина ночи. Каролюс, в черном плаще с капюшоном, без предупреждения пришел к Алексу в квартиру, где его встретила сонная и обалделая Кейт в одной лишь короткой ночной рубашке. Дядюшка оценивающе на нее пялился, прежде чем Алекс появился из спальни, и Кейт смогла туда удалиться.
Поморгав от яркого света в гостиной, Алекс взял в руку миниатюрную склянку. Он поднес ее к самым глазам, вглядываясь в содержимое. Внутри находилась темно-серая жидкость, которая лениво покачивалась, когда он наклонял пузырек.
— На вид что-то не то, — наконец сказал Алекс. — Как мне это описали, там должно быть множество маленьких шариков.
— Они там есть. По крайней мере, один из наших спецов быстро глянул под микроскопом и сказал, что они на месте. Шарики совсем крошечные, и движутся так, будто они жидкость.
— Тогда, полагаю, это именно то, что нам нужно. А что, вам обязательно было глухой ночью сюда приходить?
— Мне казалось, мы сошлись на том, что всю эту ерунду надо как можно скорее проделать. Твой жирный дружок по-прежнему готов нам Пандору отдать?
— На целый год, как только тесты будут закончены, и мы передадим результаты. Сова без конца ворчит, но Пандору он уже освободил и прибыл на Ганимед. Он хочет, чтобы операционный центр был закончен, прежде чем он вернется.
— Тогда давай проделаем тесты и закончим с этим, пока он не передумал. У кого есть список?
— Ни у кого. Сова описал ряд экспериментов, который я уже передал Бенгту Суоми, но он хочет, чтобы наши люди пофантазировали и добавили туда любые физические тесты, какие им только в голову придут. Он убежден, что когда нужный эксперимент будет выполнен, мы сразу об этом узнаем. Я сказал Бенгту Суоми, что Сова ожидает какого-то эффектного результата, а вы знаете Бенгта. Он уже ждет не дождется, когда можно будет приступить.
— Охотно верю. — Каролюс фыркнул. — Сегодня ночью я для Суоми из стартового пистолета пальну. Потом будет проблема с тем, чтобы его остановить. Я еще не встречал ученого, которому бы так хотелось всего лишь еще один экспериментик проделать.
По-прежнему держа в руке маленький цилиндрик, Алекс крутил им так, что содержимое каталось по закругленным стенкам.
— А вы уверены, что эта проба взята у того человека, про которого я вам говорил? Который в научно-исследовательском изоляторе сидит?
— Либо она была взята у Себастьяна Берча, про которого мне рассказали, либо кое-кому в научно-исследовательском изоляторе яйца отрежут и заставят прожевать.
— А как вы ее раздобыли?
— Ты этого не знаешь. — Каролюс протянул руку и изъял у Алекса контейнер. — И знать не хочешь. Но одно я тебе все же скажу. Если брать цену за грамм, то вот эта вот серая дрянь — самый дорогой материал в Солнечной системе. И лучше бы ей эту цену стоить.
— Сова убежден, что так и будет.
— У тебя хоть есть понятие, чего ради ему это так приспичило? Хотя нас, понятное дело, это не касается.
— Он убежден, что это каким-то образом связано с неким оружием и с женщиной, которая в конце Великой войны умерла.
— Великой войны? — Каролюс нахмурился. — Да ведь война уже тридцать лет, как закончилась. Этот Савачарья как пить дать совсем из ума выжил.
Алекс вспомнил Сову в Совиной пещере — как он вглядывается в дымящийся котел с тушеной рыбой и осторожно добавляет туда одно-единственное зернышко тмина.
— Я бы так не сказал. Он слегка эксцентричный. Зато еду он готовит лучше, чем все повара Лигонов и чьи бы то ни было еще. Я такой вкуснятины в жизни не ел.
— Правда? — Каролюс поднял кустистые брови. — Вот так заявка. Я бы и сам не прочь немного попробовать. Ладно, удачи ему. Я не тот человек, который станет чьи-то маленькие удовольствия недооценивать. Теперь я, пожалуй, пойду и Бенгта Суоми на ноги подниму. А ты возвращайся в спальню и хорошенько свою красотку обслужи.
Каролюс встал и набросил на голову черный капюшон.
— И еще позаботься о том, чтобы Савачарья знал, что мы нашу часть сделки выполняем.
— Обязательно.
— Скажу тебе, молодой Алекс, эти последние несколько недель сильно меня приободрили. Гектор Люси Мобилиус канифолит, ты — не иначе, как свою начальницу, а вместе вы это дельце с Пандорой обтяпали. Тем временем твоя двоюродная бабка Агата, эта ведьма позорная, наконец-то копыта откинула. Выходит, надежда для семьи еще не потеряна.
Он вытряхнулся наружу. Закрывая за ним дверь, Алекс подумал о том, что не слишком много надежды останется для семьи Лигонов, когда дядюшка Каролюс последует примеру двоюродной бабушки Агаты и тоже в ящик сыграет.
Приятно было вернуться в спальню и услышать, как Кейт, сидя по-турецки на кровати, говорит:
— Значит, это и был тот самый Каролюс, великий и ужасный. Ты мне все говорил, какой он страшный, а я подумала, что он очень даже очаровательный. Он самым что ни на есть вежливым образом мне представился.
— Ага. Каролюс страшно вежливый. Уходя, он мне сказал возвращаться в спальню и хорошенько свою красотку обслужить.
— В самом деле? Вот видишь — не только вежливый, но и мужчина со вкусом. Но только больше не надо — не этой ночью. Давай в постель. Завтра мы должны еще три круга ада с твоей предсказательной моделью и Оле Педерсеном пройти. Нам надо поспать.
Кейт вовсе не требовалось об этом напоминать. Но затем Алекс, уютно устроившись в постели рядом с прильнувшей к его спине Кейт, вдруг испытал приступ полночной тоски. Гектор получит все почести за слияние с Мобилиусом и за сделку с Совой. Оле Педерсену или, хуже того, дебилу Маканелли будет поставлен в заслугу успех с предсказательной моделью — влияние внеземного разума и все такое прочее. Послание инопланетян, кстати говоря, уже перестало считаться дикой спекуляцией, поскольку все сводки новостей были полны аномалии Ву-Бестона и текущей работы над расшифровкой сигнала.
А что же Алекс?
Просто анонимный курьер, бегающий между лабораторией Бенгта Суоми и Свами Савачарьей, передающий чужие списки пожеланий и результаты, напрочь забытый уже через год? Или, что столь же скверно, создатель предсказательной модели, которая поглотила крупные объемы компьютерных ресурсов Невода и не произвела на свет ничего, кроме дурного примера ошибочных представлений, зарегистрированного в одной из глав длинной истории компьютерного моделирования?
Алекс уснул, пытаясь решить, что лучше. Что ему больше понравится — быть забытым или обвиненным в невежестве?

29.

Промывка. Пока Яна этого слова не услышала, она еще сомневалась в своих планах. Теперь же она была уверена. Мысль о том, что в тело Себастьяна бесцеремонно вторгнутся маленькие самовоспроизводящиеся машинки, производя там перемены, которых никто не мог предсказать, наполнила ее ужасом. Даже если больше никто об этом эксперименте не беспокоился — а это был именно эксперимент, ни больше, ни меньше, что бы там Вальния Блум ни говорила, — Яне следовало держаться поближе к Себастьяну и не спускать с него глаз.
Себастьян казался еще более вялым и безразличным, чем когда-либо. Похоже, он не знал, что с ним собираются проделать, — и даже этим не интересовался. Только Яна и Вальния Блум ежедневно следили за прогрессом в разработке нан. Главный инженер, Гарольд Лониус, настаивал на том, что эта работа самая что ни на есть простая и нет никаких шансов, что она пойдет как-то не так. Он был уверен в себе и почти так же беспечен, как Себастьян. Беспокоиться обо всем оставалось Яне. Она точно знала, что еще никто и никогда в истории человечества не разрабатывал системы, неспособной дать сбой.
Яна позаботилась о том, чтобы ее пригласили присутствовать на процедуре введения изготовленного продукта. Она сидела и наблюдала, пока Гарольд Лониус демонстрировал ей специальный шприц. Шприц этот был совсем крошечный, напоминая скорее игрушку, чем медицинский инструмент. Внутри содержалось несколько капелек мутной серо-голубой жидкости, вполне невинной на вид. Однако Яна не смогла подавить дрожь, когда Лониус приставил кончик шприца к обнаженному плечу Себастьяна. Жидкость мгновенно исчезла, рассосавшись под кожей.
— Ты хорошо себя чувствуешь? — Судя по ее голосу, Вальния Блум была встревожена больше, чем ей бы хотелось признать.
— Ага. — Себастьян сидел с тупыми глазами. — Отлично.
Яна совсем иначе себя чувствовала.
— И что теперь?
— Несколько часов ровным счетом ничего. — Изучив пустой шприц, Гарольд Лониус удовлетворенно кивнул. — После этого наны так начнут размножаться, что дадут о себе знать. Вы, Себастьян, испытаете лихорадку. Думаю, температура поднимется максимум на градус-другой. Затем вам потребуется много мочиться. Именно так будут выделены узелки. Позаботьтесь о том, чтобы пить много жидкости и тем самым помочь вашим почкам.
— Когда все это закончится? — спросила Вальния Блум. — В самом начале вы предполагали, что четырех-пяти дней будет вполне достаточно.
— Я был излишне консервативен. Обычно так безопаснее. — Лониус упаковал шприц в специальный футлярчик. — Если через трое суток все не завершится, считайте, что я вам обед в ресторане задолжал.
Инженер ушел. Несколько минут спустя Вальния Блум последовала за ним — после того, как проинформировала Себастьяна о том, что его температура и пульс будут отслеживаться дистанционно, а также что вода очень поможет промывке его системы. Яна внимательно за ним наблюдала. Судя по тому вниманию, какое Себастьян уделил словам Вальнии Блум, она с таким же успехом могла поберечь свои легкие.
Затем Яна и Себастьян остались наедине. Это им было не в новинку, поскольку большую часть своей жизни они провели вместе. Но с тех пор, как они покинули Землю, все изменилось. То ли из-за Себастьяна, то ли из-за Яны, но то, что раньше было непринужденным товариществом, теперь стало сущей неловкостью. Себастьян никогда не начинал разговора. Ответы его содержали в себе всего лишь несколько слов. Он казался поглощенным мыслями, затянутым глубоко в свой внутренний мир.
Яна продержалась три часа. Наконец она сказала Себастьяну, что хочет выйти «свежим воздухом подышать» — замечание, совершенно чуждое природе Ганимеда. Он просто кивнул. Покинув изолятор научно-исследовательского центра, Яна направилась вверх. Поверхность спутника находилась всего в четырех уровнях у ней над головой.
У Яны не имелось никакого сознательного плана относительно того, что она будет делать дальше. А потому ей показалось совершенно случайным импульсом, когда она нашла точку доступа к поверхности, натянула один из защитных скафандров с тонкой сверхпроводящей сетью, проследовала еще на один уровень вверх и через целый ряд шлюзов вышла на голые просторы Ганимеда.
Ближе к шлюзу почва, разбитая от прохождения слишком многих людей и транспортных средств, приняла текстуру мелкого песка. Частички льда и слюды под ногами у Яны блестели в лучах далекого Солнца. Слева от себя, чуть поодаль, она увидела солнечные отблески на зазубренных гребнях и ледяных вершинах. Яна знала их название — Сабинские холмы, — но не испытывала никакого желания их исследовать. Краткий укол ностальгии по мягким и округлым контурам Земли пришел и ушел. Яна сказала себе, что теперь ее дом — Внешняя система. Лучше ей было к этому привыкнуть. Пейзаж этого мира обладал своим суровым великолепием.
Только когда Яна вдруг поняла, что неуклонно направляется на запад к скоплению пусковых башен и лесов, что поднимались в черное небо точно сверкающие шпили инопланетного города, до нее наконец дошло, что она делает. Перед ней лежал один из главных космопортов Ганимеда, дом для сотен или даже тысяч судов, различавшихся по размеру от одноместных космических «прыгунов» до полновесных межпланетных лайнеров. В классе последних — Яна еще его не видела, но вовсю высматривала — находился ЛВС «Ахиллес», который готовили к следующему полету от Ганимеда до Внутренней системы. Пол Марр сообщил Яне, что хотя он был в отпуске, он каждый день заходил на корабль, чтобы посмотреть, как идут приготовления.
Яна остановилась, поглазела на неподвижные звезды и задумалась, стоит ли ей идти дальше. Проводить вневахтенные часы с Полом было одно дело, а как последняя дура вмешиваться в его работу — совсем другое. Но когда Яна снова посмотрела на паукообразные деррик-краны и пусковые башни, она вдруг узнала массивные очертания «Ахиллеса». Ноги, принимая приказы откуда-то помимо ее сознания, понесли Яну в том направлении.
Охрана на корабле — да, собственно говоря, и всюду на поверхности — казалась столь символической, что словно бы и вовсе не существовала. Яна запросто смогла приблизиться к «Ахиллесу», воспользоваться лифтом на лесах вокруг корабля и беспрепятственно войти в переходной шлюз. Ее даже, судя по всему, никто не заметил. Но дальше Яну ждал настоящий шок. Выйдя из внутреннего шлюза, она оказалась лицом к лицу с капитаном Кондо.
Он вежливо ей поклонился.
— Приятно снова вас видеть, мисс Яннекс. Могу вам чем-то помочь?
Неужели у него была столь феноменальная память, что в ней запросто хранились имена всех пассажиров, которые когда-либо путешествовали на «Ахиллесе»?
Следующие слова капитана Кондо эту идею перечеркнули.
— Если вы ищете моего старшего помощника, то вы очень удачно выбрали время. Он сейчас в моторном отделении, далеко на корме, но собирался скоро уходить. Хотя вы знаете туда дорогу, я бы в высшей степени предпочел, чтобы вы остались здесь. Я дам ему знать о вашем присутствии.
Тон его был официальным, однако, уже отворачиваясь, капитан добавил:
— Мне думается, я перед вами в большом долгу, мисс Яннекс. Множество раз я побуждал Пола больше отдыхать и развлекаться между полетами, но всегда безуспешно. Похоже вы преуспели там, где я оказался бессилен. Хорошенько повеселитесь с моим старпомом — но, прошу вас, верните достаточное его количество, чтобы лететь на «Ахиллесе».
После этой прощальной шпильки он оставил Яну ждать в одиночестве. Она стояла у выхода из переходного шлюза, радуясь тому, что капитана Кондо здесь не будет, чтобы наблюдать за ее общением с Полом — каким бы оно ни получилось.
Пол появился через несколько минут.
— Яна! — только и сказал он.
Из одного слова приветствия невозможно было понять, действительно ли он рад ее видеть. Скафандр Яны исключал возможность ее обнять или еще как-то проявить свою привязанность.
— Извини, Пол. Я вовсе не собиралась сюда приходить, но потом у Себастьяна началась операция промывки, и я страшную неловкость почувствовала. Хотя я знаю, что все это должно быть безвредно и безболезненно, но у него лихорадка начнется, и я почему-то... — Тут она умолкла.
— Я понимаю. И как долго продлится операция?
— Похоже, никто точно не знает. Три дня. Может, четыре. — Тогда самое худшее, что ты можешь сделать, это все время болтаться вокруг и непрерывно тревожиться. Следующие несколько часов у тебя ничем таким не заняты?
— Нет.
— Тогда идем со мной. Я гарантирую тебе кое-что, что тебя на какое-то время от Себастьяна отвлечет.
— Куда ты собрался?
Пол указал пальцем вверх и улыбнулся, увидев выражение лица Яны.
— Нет, я не передний смотровой отсек «Ахиллеса» имел в виду. Мы там уже были и кое-что проделали — или попытались. Я знал, что сегодня буду в космопорту, а потому на космическую прогулку записался. Я заказал одноместник, но могу позвонить и сменить его на парный «прыгун» с двойным управлением.
— Мне нужно будет звездолетом управлять?
— Нет, тебе нет. Быть может, в другой раз, но не сегодня. Разделение труда. Я веду, ты достопримечательности осматриваешь.
Яна медлила соглашаться, но, судя по всему, отказ в ее выбор попросту не входил. Пол сказал:
— Дай мне минуту, чтобы скафандр надеть. Очень удачно, что ты уже готова. — И он нырнул в соседнюю каюту, прежде чем Яна успела рот раскрыть.
Снова она осталась одна. Но теперь Яна уже чувствовала себя намного лучше. Временами было очень хорошо, чтобы кто-то принимал за тебя решения.
Облачившись в скафандр и оказавшись снаружи «Ахиллеса», Пол повел Яну по открытой поверхности, усеянной небольшими звездолетиками. Тут и там ярко-красные щиты укрывали от солнечного града высокоскоростных протонов то, что под ними находилось. Судов было столько, что не сосчитать, и Яне это место показалось настоящим лабиринтом. Но Пол, судя по всему, точно знал, куда он идет. Пятнадцать минут спустя он остановился у тупоносой нелепицы, возвышавшейся на шести тонких ножках. Привыкшей к земным реалиям Яне штуковина напомнила гигантскую голубую стрекозу. Когда они подошли поближе, Пол хлопнул по борту. Тут же дверца услужливо распахнулась, и оттуда развернулась узкая лесенка.
— Разве тебе не нужно заранее насчет всего этого распорядиться? — спросила Яна, когда они взобрались на борт и опустились на массивные мягкие сиденья. Кресло Яны тут же подстроилось под ее размер.
— Можешь считать, что нет. — Пол проверял показания приборов. — Вообще-то средний человек не может взять корабль без специального уведомления. Но я здесь в деле. И это одна из льгот. Большинство членов команды просто начинает сходить с ума, если застревает под поверхностью между полетами, так что мы можем летать, когда захотим. Готова к старту?
Этот вопрос был риторическим, поскольку вес Яны вдруг сделался чудовищным. Поднимаясь, стрекоза вращалась, и желудок Яны вращался вместе с ней, пока поверхность Ганимеда с головокружительной скоростью отваливалась вниз.
— Какое у нас ускорение? — сквозь сжатые зубы спросила Яна.
— Одно «жэ». — Давление в кабине нормализовалось, и Пол снял шлем. — Я подумал, надо устроить так, чтобы ты чувствовала себя как дома.
Так это было одно земное «жэ»? Но затем, прежде чем у Яны появилось время задуматься о том, как быстро знакомое становится незнакомым, ей пришлось подумать кое о чем еще. Другой корабль, раз в десять больше по размеру их стрекозы, промелькнул впереди. Яна заметила ряд иллюминаторов, головы людей и поняла, что они лишь на считанные десятки метров разминулись.
— Абсолютно безопасно. — Пол, должно быть, услышал, как она охнула. — Мы в зоне прибытия. Относительные положения до миллиметров контролируются. Когда мы отсюда выйдем, сомневаюсь, что ты увидишь хоть один другой корабль, пока мы обратно на приземление не пойдем.
— Куда ты нас везешь?
— А куда тебе хочется?
— Как насчет Ио? Я слышала, там красиво.
— Это точно. Извергающиеся вулканы, лава, ямы с горящей серой. Я сотни раз пытался этот пейзаж написать, но всегда выбрасывал то, что получалось. К реальности даже близко не подобраться. Всякий раз, как я описание ада читаю, я про Ио думаю. Но сегодня мы туда отправиться не сможем.
— Мотор не позволит?
— Нет. «Мобиль» может работать вечно. Но наземный контроль не хочет, чтобы члены команды с увеселительными прогулками к Урану или Нептуну залетали, а потому жмется насчет летучих веществ для реакционной массы. Так или иначе, полет до Ио — это целый день при нашем ускорении. Мы просто немного прогуляемся.
Возможно, они просто гуляли, но в данный момент похожий на стрекозу кораблик, казалось, нырял прямиком к центру затянутого облаками Юпитера. Планета заметно разбухала — по крайней мере, в воображении Яны. Она вспомнила их последнюю встречу с Юпитером и почти фатальную пертурбацию «Ахиллеса». Что же такое Себастьян все-таки пытался вытворить, когда с люком возился? Он никогда не отвечал — сколько она его ни спрашивала. Вальнии Блум Яна в этом не признавалась — собственно говоря, она на совершенно противоположном настаивала, — но поведение Себастьяна неуклонно становилось все более странным. Хотя он по-прежнему без конца глазел на образы Юпитера и Сатурна, облачных систем он больше не рисовал. Казалось, Себастьян уже вообще ничем не занимался. Любой, кто осмотрел бы его, наверняка бы решил, что он слабоумный или наркотиками накачан. Раньше Себастьян никогда таким не был. Если бы он таким был, он бы нипочем тесты не прошел, и они с Яной по-прежнему бы на Земле находились. Но в его нынешнем состоянии — разве могли Себастьяну позволить куда-то дальше во Внешнюю систему отправиться?
— Ничего, если я поговорю? — Пол ворвался в ее мысли. — А то ты, похоже, немного отвлеклась.
— Все хорошо. — Яна смогла зафиксировать легкую перемену в направлении. Прямиком к Юпитеру они уже не ныряли. — Эта панорама... она мне кое-что напомнила.
— Именно этого я и боялся. — Пол резко развернулся на сиденье, обращаясь к ней лицом. — Знаешь, когда я сегодня тебя на борту «Ахиллеса» увидел, я удивился. Удивился, но обрадовался. Потому что я хотел тебе кое-что еще сказать, но все время это откладывал.
Что ее теперь ожидало? Яна так и оцепенела в кресле, а Пол продолжил:
— За последние несколько недель мы замечательное время провели — по крайней мере, я провел. Но через шесть дней «Ахиллес» уйдет в рейс, и я уйду вместе с ним. Дело в том, что я моряк и, судя по всему, самый типичный. Если у меня и не было девушки в каждом порту, то по крайней мере новая компаньонка в каждом полете имелась. Двух-трех недель бывало вполне достаточно, чтобы что-то такое завязалось, а затем, когда мы прибывали, мы расходились спокойно и цивилизованно. Не хочу тебе лгать, Яна. Я провел чертовски славное время, этим занимаясь, и никогда ни о чем не пожалел.
А потому я должен быть последним человеком, у кого есть право жаловаться, если кто-то к нему охладевает. Если только все не было так, как у нас с тобой. Мы были по-настоящему поглощены друг другом по пути к Ганимеду и даже после прибытия, пока ты не ушла посмотреть, как там дела с Себастьяном. Я подумал — ну вот и финал, между нами все конечно. Но затем ты вернулась, и все с новой силой разгорелось. Я начал воображать, что у нас может в долгосрочном плане что-то составиться. Но тут Себастьяну собрались проделать эту чудную операцию, и ты опять ушла.
Не хочу, чтобы ты думала, будто я тебя к несчастному придурку ревную. Я не ревную. Я его жалею. Потому что по моему мнению — ты только не злись — у него уже последние пробки горят. Но похоже, всякий раз, как он в беде, меня сразу же очень далеко с твоего горизонта сдувает. Как сегодня. Ты пришла на борт «Ахиллеса», и я очень большой подъем испытал. Но дальше выясняется, что ты на самом деле вовсе не потому пришла, что меня хотела увидеть. Ты пришла, потому что ты о Себастьяне тревожишься. Тогда я привез тебя сюда, думая, что хоть это тебя от него отвлечет. Но сразу же после старта ты ушла в себя и никак оттуда не возвращалась. Ведь ты сейчас о Себастьяне думала?
Яна помедлила, затем неохотно кивнула.
— Тогда удивляет ли тебя, если никакого будущего для нас двоих я не вижу? Скажи, Яна, чего ты хочешь?
— Я не хочу, чтобы ты улетал.
— Я должен лететь. «Ахиллес» через шесть дней снимается.
— Я знаю. Я не это имела в виду. Послушай, операция Себастьяна через три дня закончится. Ты можешь эти три дня подождать, а потом снова спросить меня, чего я хочу?
— Ладно, пусть так и будет. — Пока они говорили, корабль следовал по длинной дуге. Гигантская румяная физиономия Юпитера исчезла, и теперь впереди лежал мертвый морозный блеск Ганимеда. Пол отвернулся от Яны. — Я спрошу снова. Но боюсь, я уже сейчас знаю, что ты скажешь. Нам лучше скафандры закупорить. Через пять минут садимся.
— Вот и хорошо. Я должна срочно к Себастьяну в изолятор вернуться.
Яна прислушалась к собственным словам и сама не поверила, что только их сказала. Они подтверждали все тревоги и сомнения Пола. Она пожелала, чтобы они с Полом смогли улететь, только вдвоем, и больше никогда не вернуться.
Но так получиться попросту не могло. Узы, притягивавшие Яну к Себастьяну, были слишком крепки. И ад Ио вдруг показался ей ничем в сравнении с тем адом, которым был Ганимед.
Яна отсутствовала три с лишним часа. За все это время Себастьян, насколько она могла судить, не сдвинулся ни на миллиметр. Он сидел на койке, глазея на фальшивые краски дисплея с Юпитером, что покрывал целую стену. Ураган длиной в столетия, сформировавший Большое Красное Пятно, помутнел до тускло-оранжевого. С его западного края отрывались неистово крутящиеся белые вихри аммиака, каждый размером с Землю.
— Себастьян?
Он не откликнулся. Яна подошла и приложила пальцы к его лбу. Собственные ладони показались ей холодными как лед, но Себастьян определенно был теплее обычного.
— Тридцать восемь целых и две десятых градуса, — произнес бестелесный голос Вальнии Блум. — Легкая лихорадка, но ничего тревожного. Не беспокойтесь, его спальня находится под постоянным наблюдением. Все идет в соответствии с планом.
— Я бы хотела на какое-то время остаться.
— С этим никаких проблем. Мы предоставим вам отдельную комнату, и вы сможете проводить там столько времени, сколько захотите. Я устрою все так, чтобы вы тоже могли отслеживать эту спальню.
— Это было бы идеально. — Яна передвинулась, чтобы встать прямо перед Себастьяном. — Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо.
— Тебе не жарко?
— Нет.
— Ты не голоден?
— Нет. — Круглое как Луна лицо оставалось бесстрастным. Глаза не отрывались от дисплея.
Яна вспомнила, каким Себастьян был на Земле. Вспомнила все его разговоры о слоисто-кучевых и дождевых облачных слоях. Теперь из него тяжело было даже что-то односложное выдавить. Яна должна была его расшевелить, заставить думать о чем-то помимо этих чертовых облаков.
— А знаешь, Себастьян, где я была? Тебе бы там очень понравилось. — Она описала свое путешествие на поверхность, прогулку в скафандре по ледяным камням под немигающими звездами и лихой космический вояж с Полом Марром. Приведя массу подробностей, Яна постаралась, чтобы все это прозвучало как можно более увлекательно. Себастьян на нее не смотрел, но определенно слушал. Один-два раза он даже кивнул.
Под конец Яна сказала:
— Как думаешь, смогли бы мы с тобой прокатиться вместе, как только промывка будет закончена? Мы бы до самого Ио добрались и вокруг него облетели.
Это должно было его зацепить. На земле Себастьян был куда лучшим пилотом, чем Яна — прирожденным, если верить летному инструктору «Глобальных минералов».
— Возможно.
Но на самом деле его ровный, нейтральный голос ясно сказал: «Вряд ли». Несмотря на все обнадеживающие заверения Вальнии Блум и Гарольда Лониуса, Яна была капитально обеспокоена.
Совместная космическая прогулка, чтобы посмотреть на Ио или еще на какой-то спутник Юпитера? Только если его состояние сильно изменится по сравнению с нынешним. А таким Себастьян не мог отправиться решительно никуда. И никогда.

30.

Вопреки широко распространенному мнению Свами Савачарья вовсе женоненавистником не был. Да, он, мягко говоря, не наслаждался женским обществом, но точно так же он относился и к обществу мужскому. Он терпел присутствие нескольких избранных людей, но никакой нужды заходить дальше просто не видел.
И уж совсем несправедливо было считать, будто Свами Савачарья не симпатизировал молодежи. Его собственное отрочество стало периодом непрерывных тяжких травм, и на всем его протяжении Сова чувствовал себя в состоянии войны со всей остальной вселенной. А потому он вполне симпатизировал всякому, кто недавно те же самые муки перенес.
Следовательно, гневный взгляд, которым Сова встретил молодую женщину, вошедшую в его комнату, к ее полу или возрасту никакого отношения не имел. Была поздняя ночь, Сова ожидал прибытия Алекса Лигона, а закрытой двери казалось вполне достаточно, чтобы гарантировать уединение. Кроме того, его прервали в самый разгар проведения сложной и абстрактной линии мысли на предмет проблемы СЕТИ.
Однако незваная гостья тут же оказалась спасена от праведного гнева Совы. Причем не какими-то оправданиями, а тем, как она себя повела. Входя, она не спускала глаз с коричневой фаянсовой кастрюли. В конце концов взгляд женщины переметнулся на сидящую фигуру, но задолго до этого Сова сумел различить, что выражается у нее на лице.
Он узнал это выражение и ему посочувствовал. Незваная гостья была голодна — причем не просто голодна, а как одинокая волчица. Подобная потребность извиняла почти всякую форму неподобающего поведения.
Более того, удовлетворение этой потребности не должно было оттягиваться обычными церемониями формального представления. Сова махнул рукой в сторону столика с едой.
— Миски на нижней полке. Ешьте на здоровье.
Женщина кивнула и схватила черпак. Однако, наполняя миску рисотто с травяными приправами, она круглыми глазами смотрела на Сову. Тридцать лет бесцеремонных взглядов приучили его к подобной реакции.
— Когда вы возьмете себе столько еды, сколько вам нужно, — сказал Сова, — я попрошу вас уйти. Я ожидаю гостя, а кроме того, вы в высшей степени мешаете моей работе.
Уже набив рот горячим рисом, женщина пробормотала что-то нечленораздельное. Однако она не ушла, а вместо этого прожевала рис и сказала:
— Извините, что я без спросу вошла. Вы Мегахиропс? Великая Сова?
— Таково мое имя в Сети Головоломок. Данный объект предназначен исключительно для деятельности членов Сети. Всем остальным здесь быть не предполагается.
Женщина по-прежнему не двигалась с места, усиленно продолжая набивать себя плодами Совиных кулинарных трудов. Он не сомневался, что так она никоим образом не сможет насладиться деликатным балансом вкусов. Наконец незваная гостья сделала паузу между двумя очередными ложками, чтобы сказать:
— Превосходный вкус. Эта еда мне жизнь спасла. Меня зовут Милли Ву.
— Из аномалии Ву-Бестона? — Ее присутствие в аналитическом центре наконец-то обрело смысл.
— Да.
— Тогда вас ожидает сообщение. Оно пришло несколько минут тому назад со станции «Аргус» в юпитерианской точке Л-4. На нем имеется бирка секретности, а это означает, что оно может быть прочитано только с использованием кода комнаты. — Сова не видел причины добавлять, что бирка секретности особой проблемы в себе не таит, что он уже прочел сообщение и что его отправитель предусмотрительно не ввел туда никаких деталей, кроме просьбы ответить на звонок. Он продолжил: — Однако здесь нет комнаты, оставленной для Милли Ву, а следовательно, нет никакого кода.
— Ах, извините. Я сказала свое настоящее имя, но это не мое имя в Сети Головоломок. Там я как Атропос прохожу. Моя комната — номер двенадцать.
Немногие вещи в Солнечной системе производили на Сову сильное впечатление. А когда все же производили, он старался этого не показывать. Итак, это была Милли Ву, первооткрывательница аномалии Ву-Бестона. И она же являлась Атропос, известным Подмастерьем, трехкратной чемпионкой Сети среди юниоров. Конечно, подобный талант тоже можно было взашей вытолкать из комнаты, но не так срочно.
Сова задал вежливый вопрос, ожидая получить отрицательный ответ.
— Должно быть, вы прибыли совсем недавно. Есть ли у вас какой-то прогресс в расшифровке сигнала СЕТИ?
Ее отклик заставил Сову предположить, что он допустил некую чудовищную ошибку. Милли Ву грохнула полупустую миску на столик и с жаром воскликнула:
— Да! Да!
Ну вот, теперь она намеревалась стоять тут и поливать его всякой чепухой, тогда как ему следовало работать. Сова еще больше в этом мнении утвердился, когда женщина торопливо продолжила:
— По-моему, я кое-что нашла — интерпретацию, которой я ни в одном другом анализе не встречала. Я начала работать с секцией номер четырнадцать — знаете разделение всей аномалии на двадцать семь секций? Конечно, знаете. Вероятно, вы сами его и придумали. Так или иначе, это то самое место, где я впервые обнаружила существование сигнала — там, на станции «Аргус». Но сегодня у меня было преимущество в виде тех предложений по интерпретации, которые сделали вы и все остальные, так что я смогла приступить, уже зная о целых числах и арифметических операциях. Мне потребовалась целая вечность — вот почему я в поисках пищи сюда забрела, — но в конце концов я смогла сложить несколько кусков вместе. — Она подошла и встала у самого пульта. — Ничего, если я вашими дисплеями воспользуюсь?
Сова вовсе не предлагал Милли Ву рассказывать о своей работе, а также не давал ей добро на использование его аппаратуры в его комнате. Это, однако, ее не остановило. Она продолжала говорить, стремительно и энергично, одновременно выбрасывая образы на экран с такой головокружительной скоростью, что всю первую минуту Сова твердо намеревался ее перебить и выставить. Затем он вдруг обнаружил, что сосредоточивается, стараясь поспеть за потоком информации. А дальше интеллектуальный интерес взял свое.
К тому времени, как Милли Ву очертила участки сигнала, которые содержали в себе формулы простых химических соединений, Сова уже был убежден в ее правоте. Он кивнул и сказал:
— Да, этот результат новый. И весьма элегантный.
Для описания результатов чужой работы Сова использовал свой собственный лексикон. Слово «интересный» значило «невзрачный», слово «увлекательный» указывало, что результат представляет некоторый незначительный интерес, тогда как слово «замечательный» служило эквивалентом знаменитой оценки Вольфганга Паули: «Эта теория так никчемна, что ее даже неверной не назовешь». Слово же «элегантный», которое Сова только что употребил, было зарезервировано для тех случаев, когда он сам оказывался под сильным впечатлением.
У данного факта имелось и зримое доказательство — если бы только Милли могла его распознать. Как раз перед тем, как она вошла в комнату, Сова наполнил большую чашу апельсинами без кожуры и без зернышек. Всю эту чашу он намеревался одолеть в процессе работы. Когда же Милли закончила со своими выводами, ни одного апельсина по-прежнему съедено не было.
Теперь Сова взял апельсин, целиком закинул его в пасть и поставил чашу на столик. Логично было продолжить обсуждение и указать Милли на то, как ее работа пересекается с некоторыми его собственными мыслями на предмет расшифровки других элементов сигнала; однако, сюда вскоре должны были вторгнуться другие материи. Алекс Лигон уже опаздывал, и хотя его сообщение было сжатым и осторожным, оно недвусмысленно подразумевало получение окончательных результатов от Бенгта Суоми и группы научных сотрудников «Лигон-Индустрии».
Милли ничего об этом не знала. А потому хмурое выражение лица Совы прочла совершенно иначе.
— Спасибо вам за еду... и спасибо, что выслушали, — сказала она, направляясь к двери.
— Один момент. — Сова поднял пухлую руку. — Мне бы хотелось развить ваши идеи, однако в ближайшее время меня ждут другие занятия. Если вы пожелаете вернуться...
— Завтра? — Лицо Милли демонстрировало смешанное чувство радости и разочарования. Итак, она действительно проделала что-то новое — даже элегантное. Еда и питье прилично ее подкрепили, а потому она была не в настроении спать. И у Милли появился шанс, которого у нее могло никогда больше не быть — возможность работать рука об руку с ведущим Мастером Сети Головоломок.
Но Сова хмурился и качал коротко остриженной круглой головой.
— Нет, завтра я в виду не имел. Я имел в виду, скажем, через час. Если вы тогда вернетесь, моя встреча уже должна будет закончиться.
Милли кивнула.
— Тогда через час. Если вы освободитесь раньше, я буду в комнате двенадцать.
И она ушла.
Сова одобрительно кивнул. Приятно было общаться с человеком, который умел принимать решения. Результаты Милли Ву действительно были элегантными. И они еще больше подкрепляли то странное подозрение, которое уже несколько дней шевелилось где-то у него в затылке.
Сова осел в кресле и закрыл глаза. Он чувствовал, что мировые линии сходятся, и каждая могла потребовать крепкого раздумья. Это был один из тех редких случаев, когда он позавидовал способности Морда к параллельной обработке.
Ожидавшее Милли сообщение было, как она и предполагала, от Джека Бестона. Убедившись в том, что дверь комнаты заперта, она набрала личный код и встретилась с пылающими зеленым огнем щелками глаз Джека. Его возбужденный тон вполне соответствовал выражению лица.
— Милли, я задерживаюсь в Л-4. Понятия не имею, сколько мне еще придется здесь оставаться. Затребуйте линию высшей секретности и снова со мной свяжитесь. Я объясню.
Проблемы на станции «Аргус»? Но Джек выглядел скорее обрадованно, чем встревоженно. Милли запросила линию высшей секретности и стала нетерпеливо ожидать, пока там все установится. Когда же связь была наконец произведена, Милли к своей досаде выяснила, что лицо, появившееся перед ней на экране, Джеку вовсе не принадлежит. Там была Зеттер. Выглядела она как обычно. Можно было железно поручиться, что она не сходя с места поджарит и съест собственную прабабушку. Правда, теперь ее узкая мордочка носила на себе выражение плохо скрываемого торжества.
— Слушаю.
— Я на звонок отвечаю. Мне с Людоедом надо поговорить.
— Он сейчас недоступен.
— Станционная служба безопасности может в любой момент до него добраться. Вы это лучше всех знаете. Не думаю, что Джек Бестон будет рад услышать, что я попыталась с ним связаться, а вы мой звонок заблокировали.
Это было самое элементарное силовое давление — то, что Милли больше всего ненавидела. Зеттер еще немного пополыхала ненавистью с дисплея, затем исчезла.
Милли стала наблюдать за часами. Менее чем через тридцать секунд появилось лицо Джека.
— С вами кто-нибудь есть?
— Я одна, в защищенном окружении.
— Ладно. Будем надеяться, что Ублюдок к секретной линии не подключится. Мне кажется, на сей раз он большую ошибку допустил.
— Каким образом?
— Он заключил сделку с Сетью Головоломок, когда ему этого вовсе не требовалось. Милли, у меня хорошие новости. — Джек глянул влево-вправо, словно даже на своей собственной станции он тревожился о том, как бы его не подслушали. — Мы начинаем разгадывать сигнал. Не весь сигнал, конечно, а лишь его части, но кое-какие результаты у нас уже есть. Пат Танкард и Саймон Биттерс славно продвигаются. Вся работа может занять годы, но Ублюдка мы бьем. Мы идем впереди.
— Вы уверены? У вас есть информационный канал со станцией «Цербер»?
— Не очень надежный. И все же у Зеттер есть определенные надежды. — Джек хмурился. — А в чем дело, Милли? Я думал, эти новости вас в восторг приведут. Мы с вами всегда соглашались, что регистрация хорошо, подтверждение еще лучше, но пока у вас нет интерпретации, вы еще и полпути в гору не одолели.
— Я по-прежнему так считаю. Но Джек... — когда это она начала звать его Джеком вместо сэра, мистера Бестона или даже Людоеда? — поймите, это не только на станции «Аргус» происходит. Группа Сети Головоломок очень прилично продвигается. И я догадываюсь, что группа вашего брата тоже немногим медленней. Мы все переоценили сложность извлечения некого первоначального смысла из части сигнала.
Джек так нахмурился, что снова принял свое обычное людоедское обличье.
— Не валяйте дурочку, Милли. В команде Ублюдка одни кретины, просто макаки дрессированные. Если у них и есть какие-то результаты, то только потому, что они их у Сети Головоломок берут. Что там ваша группа уже обнаружила?
Это был нелегкий вопрос. Милли работала на Джека Бестона и станцию «Аргус», но она чувствовала, что честь обязывает ее соблюдать правило, установленное Сетью Головоломок: «Ничто из того, что мы получаем со станции «Цербер», не может быть послано куда-то еще. Это может иметь внутреннее употребление, но должно расцениваться как секретная информация.
Милли не могла быть уверена, какую информацию, не считая самого сигнала, группа Сети Головоломок получила от Филипа Бестона. Возможно, фундамент разделения сигнала и математическая основа происходили со станции «Цербер». Милли не сомневалась, что Джек принимает желаемое за действительное, считая, что его брат собрал у себя команду недоумков.
Единственной безопасной сферой оставались ее собственные результаты. Сова заверил ее, что они новые, а это означало, что из аналитического центра Ублюдка они никак происходить не могли.
Милли представила быстрый отчет о том, что она обнаружила. Частые вмешательства Джека с целью прояснения обеспечили ее новой, еще более высокой оценкой Мегахиропса. То, что она рассказала Сове, представляло собой поспешную и беспорядочную первую попытку, и тем не менее он ухватил все методы и результаты, не задав ни единого вопроса. В процессе своего рассказа Милли услышала громкий стук в дверь, который она проигнорировала.
Когда она закончила, Джек покачал головой.
— Интересно, но совсем не похоже на то, что у нас есть. Не в той части сигнала и даже не в той сфере знания. Помните, мы однажды говорили об использовании биологического подхода, кодировании нуклеотидных оснований ДНК?
— Помню. Я тогда выражала сомнения, потому что это потребовало бы следования инопланетной эволюции тому же биохимическому образцу, что и наш. Но я видела подобное предположение биологического кодирования, сделанное одним из Мастеров Сети Головоломок.
Сказав об этом, Милли почувствовала укол совести. Последнее замечание выходило за пределы ее собственной работы. Впрочем, у нее отлегло от сердца, когда Джек продолжил:
— Мы зашли дальше простого предположения. Пат Танкард и Саймон Биттерс взяли какую-то старую работу Арнольда Рудольфа по четвертичным кодам. Они приложили ее к сорокамиллионному фрагменту, расположенному между двумя секциями сигнала, которые, как мы уверены, имеют формат изображения. Идея заключалась в том, чтобы посмотреть, не могут ли бинарные цифровые пары соответствовать нуклеотидным основаниям. Конечно, нельзя знать заранее, которое из четырех нуклеотидных оснований соотносится с конкретной парой бинарных цифр. Тогда Танкард и Биттерс взяли все возможные комбинации нулей и единиц. Для каждого случая они просканировали всю секцию сигнала, высматривая, не будет ли там снова и снова возникать какая-то узнаваемая последовательность. И она возникла. Для одного варианта «основание-бинарная пара» снова и снова выскакивала десятибуквенная последовательность ГГГЦАГГАЦГ. Она используется в базовом генном обмене и с небольшими вариациями присутствует во всем от бактерий до людей. Этот регион сигнала СЕТИ буквально ею испещрен. Понимаете, Милли, что это означает?
Она очень ясно это понимала.
— Чужаки, которые это сообщение послали, очень близки к нам по химии и структуре. Если у нас есть код ГАЦТ, мы сможем поискать и прочесть генетические профили всего организма.
— Точно. А затем мы окажемся способны их создать! У нас есть информация, чтобы выстроить инопланетную форму жизни, а не просто о ней узнать. Теперь вы понимаете, почему я к Ганимеду не лечу. У нас тут круглосуточный график, и я должен оставаться, чтобы всех в хвост и в гриву гонять.
— Вы не хотите, чтобы я вернулась? — Милли была взволнована, но слегка колебалась. Она не разделяла полной уверенности Джека в том, чего именно добилась группа станции «Аргус». Каждая головоломка имела бесчисленное множество неверных решений в дополнение к единственно верному.
— Нет, Милли. Вы там тоже продвигаетесь, а нам еще массу проблем предстоит решить. Я уже вам сказал, что мы обработали только часть данных, малую долю процента от всего сигнала, которую мы стали биологическим разделом называть. Там должны быть другие — математические разделы, физические разделы, химические разделы вроде того, что вы обнаружили, и даже, быть может, языковые разделы.
Оставайтесь там, Милли, мы вместе пойдем вперед — и оставим Ублюдка далеко позади!
Джек в своем обычном стиле вихрем исчез с экрана. Милли прервала связь, прежде чем появившаяся там Зеттер успела затеять еще одну войну за территорию. Сидя в единственном кресле в комнате, она глазела в никуда.
Как ни посмотри, группа станции «Аргус» выполнила нечто, имеющее колоссальное потенциальное значение. Теперь вставал вопрос, что Милли собиралась делать с полученной информацией. В принципе, ее единственным ограничением являлось то, что она не могла передавать данные станции «Цербер» кому-то еще, особенно станции «Аргус». А как насчет обратного варианта? Если Милли поддастся своей природной тяге к свободной передаче информации, она расскажет Сети Головоломок о результатах станции «Аргус». Это, в свою очередь, приведет к тому, что Филип Бестон узнает о том, что выяснил его брат.
Но разве это было так плохо? Потенциал возможных достижений для всего человечества был так велик — по сути, речь шла обо всем от передвижения со сверхсветовой скоростью до радикального увеличения продолжительности жизни, — что казалось просто преступным запирать важнейшие результаты в потайных ящичках.
Милли приняла решение. Ей следовало сохранять преданность всему человеческому роду в целом, а не отдельным его представителям или группам. Она направилась по коридору к комнате Совы. Он сказал один час, но в теперешнем душевном состоянии Милли время уже ничего не значило. Ей было все едино — что час, что десять минут.
В любом случае, если Сова не захочет ее видеть, он сможет попросить ее уйти. Этой ночью Милли уже через это прошла.
Было бы куда хуже, если бы там по-прежнему находился ожидавшийся визитер. Милли желала рассказать о достижениях станции «Аргус» Сове, но она не смогла бы сделать подобное признание незнакомцу.
Подойдя к комнате Совы, Милли приложила ухо к щели в косяке.
Ни звука. Очень хорошо.
На сей раз она по крайней мере постучит.
Милли немного побарабанила по твердому пластику, распахнула дверь и бодрым шагом вошла в комнату.
Алекс опаздывал. Его задержали, опять задержали и еще раз задержали. Самым худшим было то, что он не мог ни на что пожаловаться. Он понимал, что происходит, и даже этому симпатизировал. Алекс и сам множество раз бывал причиной подобных задержек. Всегда существовало стремление выполнить еще один, последний тест, проверить еще один пункт данных, добавить еще один пояснительный комментарий...
Впрочем, Алекс надеялся, что он не выглядел так, как Бенгт Суоми, когда что-то подобное проделывал. Главный научный сотрудник «Лигон-Индустрии», темноволосый и смуглолицый, при своем высоком росте страшно сутулился. Предельно дотошный и в высшей степени компетентный, Суоми обладал такой мрачной наружностью, что возникали серьезные сомнения, случилось ли ему хоть раз в жизни улыбнуться. Каждый результат, который он подписывал для передачи Сове, казалось, не иначе как кишечные колики у него вызывал. Дважды жрец науки вроде бы уже готов был отдать все досье, но оба раза забирал его назад и уходил, чтобы прояснить какой-то маленький пунктик со своим персоналом.
Когда Суоми появился в третий раз, Алекс просто вырвал у него досье, схватил нужный информационный кубик и бросился бежать. Вслед за ним из лаборатории вылетел тревожный крик: «...но частицы магнитного поля...» Алекс его проигнорировал.
Теперь он чувствовал себя Белым Кроликом, спешащим по бесконечному садку коридоров и тоннелей, что вели к командному центру Сети Головоломок. Алекс опаздывал, страшно опаздывал, но это не помешало ему на бегу подумать о том, насколько соответствовал его представлениям о членах Сети Головоломок тот факт, что они выбрали для себя то место на Ганимеде, которое можно было найти, только пройдя целый лабиринт. Проще было бы до Совиной Пещеры на Пандоре добраться. Одно можно было знать с уверенностью — другого маршрута к этому месту не существовало. Порой тоннели становились такими узкими, что Сову наверняка пришлось намазать жиром и выстрелить из пушки, чтобы он там прошел.
Алекс опаздывал по меньшей мере на полчаса. Он попытался позвонить по своему наручному блоку, но, что было весьма характерно для Совы, ответа не последовало. Наконец Алекс прибыл к тому, что должно было стать последней дверью, проскочил внутрь и оказался в узком безлюдном коридоре. Пол коридора был устлан толстым звукопоглощающим ковром. Согласно описанию, это было то самое место — но где тут предполагалось искать Сову? Алекс видел дюжину синих дверей, но все они были закрыты.
Это представлялось вполне естественным. Ни одного человека в здравом уме здесь в такой час оказаться не могло. Не считая Совы. Алекс пошел вперед, барабаня во все попадавшиеся по пути двери, пока не услышал низкий голос:
— Да? Входите.
Первым впечатлением Алекса стала пустая темная комната. Сова, облаченный в черные одеяния и с черным капюшоном на голове, формировал холм более густого мрака. Он восседал на гигантском мягком кресле, подозрительно напоминавшем то, что стояло в Совиной Пещере.
Алекс решил Сову опередить.
— Я очень опоздал. Извините, но было много перемен в последнюю минуту.
— Время не было потрачено впустую. — Сова протянул руку. — Результаты, пожалуйста. Я полагаю, они у вас?
— Они у меня, но я боюсь, вы будете разочарованы. Группа Бенгта Суоми выполнила сто восемьдесят семь различных тестов с узелками, взятыми из тела Себастьяна Берча. — Алекс вручил Сове информационный кубик и пачку документов. — Я так понимаю, вы уже просмотрели многие из более ранних результатов вместе с Бенгтом Суоми. В последнем наборе тестов он обнаружил только один результат, который может быть квалифицирован как необъяснимый. Суоми сомневается в его важности.
Ответное хмыканье могло выражать все, что угодно — например, разочарование или несогласие. Сова лишь сказал:
— Суждение относительно важности зависит от того, что данная конкретная персона рассчитывает найти. Прошу вашего снисхождения. Я должен изучить эти результаты.
Алекс взглянул на часы. Сова вполне мог функционировать вообще без сна, но Алексу поспать требовалось. Обсуждение предсказательных моделей каждый день все продолжалось и продолжалось, а Сол Глауб не слишком уважал утренний сон. Он склонен был созывать совещания в ранние часы, когда он сам бывал в скверном расположении духа, а все остальные находились в состоянии грогги из-за низкого содержания сахара и кофеина в крови. Глауб охотно признавал, что это дает ему определенное психологическое преимущество. На следующее утро он назначил очередные посиделки, которые Алекс и Кейт обязаны были посетить.
— Позвольте, — предложил Алекс, — я расскажу вам про тот результат, который Бенгт Суоми считает новым и необычным. Это сэкономит время.
Сова властно поднял руку.
— С не меньшей вероятностью это приведет меня к игнорированию другой уместной информации. Время, проведенное в изучении, никогда не бывает потрачено даром. — Он потянулся вперед и вставил информационный кубик в компьютер. — «И те, кто лишь стоит и ждет, науке служат». Могу лишь повторить — пожалуйста, проявите снисхождение.
Алекс огляделся. Непомерное кресло Совы занимало полкомнаты. Почти всю оставшуюся половину делили между собой дисплеи, стол, пульт управления, столик с едой и переносная плитка. Второго кресла комната решительно не предполагала — это в том невероятном случае, если бы Сова таковое здесь потерпел.
Ждать — еще ладно, но стоять — нет уж.
Алекс устроился на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой ноги. Оттуда, где он сидел, Сова высился подобно черной горе. То и дело листок бумаги отлетал от пачки и, точно осенний лист, порхал к полу. Временами Алекс замечал белки глаз Совы, ослепительные на смуглом лице, пока он переводил взгляд со страницы на дисплей и обратно.
Прошло десять минут, и пол оказался прилично замусорен отброшенными листами. Алекс переместился в более удобное положение. Пока он это делал, от кресла донеслось очередное хмыканье. Что оно выражало — удивление, сочувствие? Алекс поднял взгляд. Глаза Совы были закрыты.
Наступила уже глубокая ночь, но не мог же этот человек вот так вдруг взять и заснуть? Или мог? Алекс подтянул к себе ноги. Он уже начал вставать, когда из коридора донесся стук. Дверь комнаты распахнулась. Острый ее край чувствительно саданул Алекса по правой коленке, а затем на него чуть было не рухнула молодая женщина.
Алекс в темпе поднялся на ноги, и они встали лицом к лицу, обалдело друг на друга глазея.
— Кто вы? — спросила женщина.
— Эврика! — Это слово донеслось от Совы. Он резко вышел из своего явного ступора и внезапно взбудоражился. — Бенгт Суоми прав. Это действительно любопытно, и это обеспечивает вопрос, если не ответ.
Алекс посмотрел на женщину и сказал: 
— Я Алекс Лигон.
— Я Милли Ву, — отозвалась та.
Сова махнул на них рукой.
— Оставьте, нет времени. Это имеет колоссальную потенциальную важность.
— А как же работа над сигналом СЕТИ? — спросила женщина.
Тут Алекс вдруг понял, что где-то слышал ее имя.
— На данный момент она отходит в сторону. — Сова повернулся к Алексу. — Даже сейчас мы должны быть последовательны. Я готов услышать резюме того, что группа «Лигон-Индустрии» сочла в этих тестах особенно существенным.
Алекс заколебался и взглянул на Милли Ву. Та покачала головой и сказала:
— Я в этом ровным счетом ничего не понимаю. Вы вполне можете продолжать.
Алекс хорошенько обдумал свой ответ. Сова был сущим дьяволом по части точности изложения.
— Они не сказали, что считают что-либо особенно существенным. Они лишь сообщили, что один тест дал необычные результаты.
— Именно. Превосходный ответ. Продолжайте.
— Девяносто четыре теста включали в себя исследование химических свойств сферических узелков.
— Пустая трата времени и сил. Всякие существенные результаты безусловно должны были бы включать в себя влияние структуры узелков, каковая неизбежно разрушилась бы при любом химическом анализе.
— Бенгт Суоми очень серьезно отнесся к вашей просьбе о том, чтобы дополнить ваш список собственными предложениями. Вы просили, чтобы исследовательская группа выполнила максимально полный набор тестов.
Сова наклонил голову.
— Я действительно это сделал и по-прежнему на этом стою. Бенгт Суоми был совершенно прав, что поступил соответственно. Продолжайте.
— Суоми случилось согласиться с вашим заключением — после того, как он увидел результаты. Химические тесты ничего не дали. Затем были проведены структурные микроскопические тесты, скорее сосредоточенные на геометрических и механических свойствах, чем на физических или химических. Они подтвердили, что хотя узелки внешне представляются идеальными сферами, они имеют отчетливую микроструктуру. Каждый содержит туннели, идущие радиально к центру. Туннели микроскопические, но достаточно широкие, чтобы допустить проникновение молекул газа. Группа не смогла представить себе никакого физического эффекта, который мог бы быть связан с подобной структурой. Бенгт Суоми описывает этот результат как интересный, но не информативный.
— Изумительно осторожное утверждение.
— Остальные тесты включали в себя физику. Узелки стабильны в широком интервале температур, давлений и полей. Радиация и бомбардировка частицами мало на них влияют, если не считать эффектов смещения решетки на высокоэнергетичных уровнях. Электрические и магнитные влияния представляются несущественными, даже если речь идет об интенсивных полях. Только один тест дал результат, который никто не смог объяснить. Узелки действуют как катализатор, вызывая фазовые переходы определенных газов.
Сова кивал.
— Это по-настоящему аномальный результат теста. Особенно учитывая то, узелки вызывают фазовые переходы газов, которых в свободной форме внутри человеческого тела не существует.
— Очевидно. Суоми обнаружил, что каталитический эффект наиболее силен для свободного водорода. В этом случае фазовый переход совершается почти мгновенно. При переходе к более тяжелым газам эффект стремительно ослабляется. — Алекса подмывало добавить: после таких неимоверных усилий и такого жалкого улова вы говорите, что полностью с выводами Бенгта Суоми согласны?
Но Сова не смотрел ни на Алекса, ни на Милли Ву. Он упирался взглядом в дисплей, который демонстрировал увеличенное изображение одного из сферических узелков. Темные зрачки его глаз расширились на фоне лучистых белков. Затем Сова очень медленно произнес:
— Итак, у нас есть необходимое мне результаты, и они поднимают ключевой вопрос, но на него не отвечают. Вопрос этот таков: зачем кому-то понадобилось помещать подобные аномальные структуры в тело Себастьяна Берча — туда, где они не смогут произвести тот единственный эффект, на который кажутся способны?
Вопрос этот никак не мог быть адресован Милли Ву, и все же она выдвинула свое предположение:
— Быть может, как защита? Скажем, узелки поглощают свободные газы, которых там быть не должно?
— Не думаю. Согласно этим результатам, газы узелками не поглощаются. Узелки лишь индуцируют мгновенную фазовую перемену — переход из газообразной в более плотную жидкую форму. Следовательно... — Сова не закончил фразу. Он раздул жирные щеки, нахмурился и повернулся к Алексу. — Знаете ли вы точное местоположение изолятора научно-исследовательского центра, где содержится Себастьян Берч?
— Могу выяснить. — Звонок Каролюсу обеспечил бы эту информацию, но Алекс был чертовски уверен, что дядюшка не захочет, чтобы его имя где-то упоминалось.
— Сделайте это. Далее, у меня есть к вам еще одна просьба. Возможно, я слишком остро реагирую, но я хочу, чтобы вы пошли в этот центр и нашли Себастьяна Берча.
— Не думаю, что меня туда пустят. 
— Вы недооцениваете силу фамилии Лигон. Она придает авторитет. Как только вы найдете Берча, оставайтесь рядом с ним. Не позволяйте ему ни на секунду оказаться вне вашего контроля. — Сова встал и словно бы заполнил собой всю комнату. — Позднее я все объясню, а сейчас идите, и поскорее. Никуда не уходите из научно-исследовательского центра. Я как можно скорее к вам присоединюсь. Прежде чем вы уйдете, скажите: позволит ли мне указанный на этих страницах номер связаться с Бенгтом Суоми в любое время и в любом месте?
— Он должен позволить вам добраться до него, где бы он ни находился. Но сейчас глубокая ночь.
— Не то чтобы я об этом факте на сознавал.
— Похоже, наша с вами встреча закончена, — сказала Сове Милли Ву.
— Нет. Она, я надеюсь, только отложена. Идите с Алексом Лигоном и помогите ему, если ваша помощь потребуется. Мы с вами сможем встретиться завтра — если это завтра настанет.
Игнорируя двух молодых людей, как будто они уже ушли, Сова повернулся к коммуникационному блоку.
Пока они держали путь по темным коридорам, Милли спросила:
— В чем тут дело?
— Не знаю. — Это была истинная правда, но Алекс почувствовал, что должен добавить: — Хотя я понятия не имею, что происходит, я точно знаю одно. Магрит Кнудсен находится в самом верху властной структуры Ганимеда, и она более десяти лет была начальницей Свами Савачарьи. Так она уверяет, что хотя Сова часто недоговаривает или вообще отказывается что-либо говорить, он никогда не преувеличивает. Думаю, нам следует поторопиться.

31.

По словам Совы все было проще пареной репы. Идешь туда, где содержат Себастьяна Берча, и пользуешься своим авторитетом, заботясь о том, чтобы этот самый Берч ничего экстраординарного не вытворил.
Вполне возможно, это и впрямь оказывалось просто, если инертной массы в тебе было триста с лишним кило; однако Алекс таким весом не располагал, а потому людьми помыкать затруднялся. Когда они поднялись на лифте и понеслись по внутренним скользящим дорожкам, Алекс заметил на себе глаза Милли и прочел в них немой вопрос: кто такой этот Алекс Лигон и как он собирается проделать то, что даже Великой Сове, по его словам, не под силу?
Алекс тоже на этот счет недоумевал. Когда прошло двадцать минут, а они все еще были в пути, он хлопнул по своему наручному блоку, включая аварийное прерывание. Затем Алекс попытался позвонить Сове, и линия для разнообразия оказалась открыта; однако ее запирал высокоприоритетный режим другого звонка. Идентификационная проверка Алекса показала, что Сова разговаривает с Бенгтом Суоми.
Настало время для отчаянных мер. Алекс сделал еще один звонок. После паузы, в течение которой Милли спросила: «Кому?», а Алекс ответил: «Армии спасения», крошечный экранчик ожил.
— Алекс? В какие это ты там, дьявол тебя побери, игры играешь? — Рычание было приглушенным и тоненьким, но пылающее гневом лицо не потеряло ни капли своей злобности.
— Не знаю, в какие. Я твердо знаю одно: мои ресурсы на исходе.
— Если ты звонишь мне в такой час, потому что у тебя там с какой-то чертовкой проблемы... — Наручный блок, должно быть, поймал Милли в видоискатель, потому что дядюшка Каролюс продолжил: — Проклятье, это даже не та же самая. Ты скоро как Гектор начнешь.
— Мне нужна помощь.
— Ага, психиатрическая. Знаешь, сколько сейчас времени? Тебе повезло, что я на несколько лет тебя старше, иначе я сам бы сейчас себе проблемы на нижних уровнях искал. Какого дьявола тебе нужно?
Пустой тратой времени было объяснять дядюшке Каролюсу всю ситуацию, да Алекс и сам очень смутно в ней разбирался. Тогда он обрисовал самый минимум, а затем сказал:
— Мы направляемся к изолятору научно-исследовательского центра, где содержится Себастьян Берч. Я не верю, что мы сможем притопать прямо ко входу и ожидать, что они сделают то, о чем мы попросим. Можете вы нас туда провести?
Каролюс зевнул, прищурился и спросил:
— А кто это там с тобой?
— Это Милли Ву. Она мне помогает.
— В чем помогает?
«Одному Сове известно», — подумал Алекс.
— Она на нашей стороне.
— Е-мое, Алекс. Ты думаешь, это достаточное объяснение? Либо я в уме повредился, либо ты. Меня не волнует, кто на чьей стороне. Где вы сейчас?
— Уровень сорок девятый, сектор сто тридцать четвертый. По меньшей мере сорок минут от лаборатории. Может, сорок пять.
— Кажется, я еще безумней тебя. — Судя по кряхтению, Каролюс не то брюки, не то ботинки натягивал. — Я тебя в это место проведу, но и все. Я ближе, так что я, скорее всего, тебя обгоню. Но если ты прибудешь первым, не пытайся туда войти. Оставайся на пятом уровне за последним поворотом коридора сектора. Никому не звони — включая меня. Я сам звонок-другой должен сделать.
И Каролюс пропал. Милли вопросительно подняла брови.
Алекс развел руками.
— Это дядюшка Каролюс. Извините, что он такое дикое животное. Зато он и впрямь умеет такие вещи обделывать.
— Нет нужды извиняться. Для человека, которого только что среди ночи разбудили, он чертовски тактичен. Вот мой начальник — форменный людоед. Рядом с ним ваш дядюшка просто мишка плюшевый. Ага. А не будет ли тут быстрее?
«Тут» оказалось высокоскоростным лифтом, мимо которого они проходили. Лифт был исключительно грузовой. Но прежде чем Алекс успел указать на возможные опасности, Милли шагнула в трубу и мгновенно скрылась из вида.
Последовав за ней, Алекс мгновенно ощутил сокрушительную тяжесть ускорения в два «жэ». Пока его ноги подгибались, а кишки давили на таз, Алекс снова вспомнил слова Совы: «Такое ощущение, что все основные действия в вашей жизни целиком диктуются женщинами». Никакого способа сделать звонок, ускоряясь вверх, не существовало, но как только подъемная труба выплюнула его на уровне 12 — дальше она просто не шла, — Алекс встал на четвереньки и снова попробовал свой наручный блок.
По-прежнему занято. Алекс выругался, встал и устремился вперед по коридору сектора.
— Ваш дядюшка настоятельно велел вам больше ему не звонить. — Милли двигалась на пару шагов впереди него, причем у нее после подъемной трубы даже ни один волосок не сбился.
— Я пытался добраться до Совы, а не до Каролюса. Нам нужно узнать, что происходит.
— Сова так не думает. В Сети Головоломок такой расклад обычен. Сова ожидает, что вы будете действовать, обладая неполной информацией.
— Именно это и происходит. — Уже делая очередной звонок, Алекс хлопнул по блоку и прервал набор в середине. О чем он, черт побери, думал? Он чуть было Кейт не позвонил. И что бы он тогда ей сказал?
Использование по подсказке Милли высокоскоростного грузового лифта сэкономило им по меньшей мере десять минут. Они уже были на уровне 5 и приближались к сектору 82, когда Алекс увидел, что кто-то спешит им навстречу.
Каролюс приветствовал их словами:
— Лучше бы для всего этого веской причине найтись. Вот что, юный Алекс. Молчи как рыба, если я только тебя об обратном не попрошу. — Затем он улыбнулся Милли и совсем другим тоном сказал: — Надеюсь, я не был груб, когда впервые вас увидел. Возможно, нам еще доведется встретиться, при более благоприятных обстоятельствах — и все сначала начать.
Кивок Милли Алексу — «Вот видите, я же говорила вам, что он лапочка?» — стал по меньшей мере столь же досадным, что и обращение «юный Алекс».
Они вовсе не направлялись к уровню 4, где предполагалось находиться единственному входу в научно-исследовательский центр — все прочие входы вели туда непосредственно с поверхности Ганимеда. Вместо этого Каролюс вел их по сужающемуся тоннелю. Сильный ветер дул им в лицо.
— Уже рядом. — Каролюс помедлил у двери, встроенной в стену тоннеля, и хорошенько по ней постучал. — Ну вот, если они стоят хоть половины тех денег, которые я им посулил, тут мы и пройдем.
Дверь громко заскрипела, открываясь, и из-за нее высунулась озабоченная гномоподобная физиономия.
— Скорее. Сюда. — Мужчина поманил их к себе и быстро глянул вправо-влево по коридору. — Если кто-то узнает, что я вас сюда впустил...
— Знаю. Тебе отрежут яйца и заставят их прожевать. — Каролюс протолкнулся мимо него. — А потому лучше рот на замке держи.
— Вы сказали, наличные...
— Ага. Сказал. А ты думал, я тебе аккредитив «Лигон-Индустрии» вручу? Завтра будут наличные.
— Вы сказали...
— Не твое собачье дело, кому и что я сказал. Спешил я, понятно? Думаешь, я среди ночи полные карманы наличных с собой таскаю? Тебе заплатят. Где Себастьян Берч?
— Вверх по лестнице на один уровень. Дальше по коридору, поворот направо, четвертая дверь налево. Она заперта.
— Ключ?
— Спинорный замок. Вот код. — Гном вручил Каролюсу клочок бумаги. — Когда попадете туда, проглотите.
— Ладно. — Каролюс передал клочок Алексу. — Вот, держи. Теперь у тебя есть шанс что-то полезное совершить. Объяснения сбережем на потом, но я чертовски надеюсь, что ты знаешь, что делать после того, как ты эту бумажку съешь. Потому что я дьявольски уверен, что не знаю.
В этом плане их было двое — даже трое, поскольку Милли Ву была так же слабо информирована, как Алекс. Внутри научно-исследовательский центр — что было неудивительно, учитывая ночной час — был пуст, но указаниям гнома было легко следовать. Они направились вверх по лестнице. Держась на шаг позади, Алекс себя настоящим преступником чувствовал. Каролюс шагал впереди и так непринужденно болтал с Милли, как будто у них имелось полное право там находиться.
— Дальше по коридору, четвертая дверь налево, и мы на месте. — Каролюс остановился. — Ну что, Алекс, не желаешь ли все заслуги себе прибрать?
Замок оказался достаточно простым, в духе монтажа минимальной безопасности. Алекс прикинул, что минут за пятнадцать он бы даже без всяких спинорных кодов его открыл. Пять четырехмерных вращений, параллельное смещение — и спинорные ключи шипением возвестили о завершении процедуры.
— Ну ладно. Моя работа закончена. — Каролюс на пробу чуть-чуть приоткрыл дверь. — Берч весь ваш. Если кто-то спросит, меня тут никогда не было. И у меня будет десяток свидетелей, чтобы это подтвердить.
— Я подумал, вы захотите узнать, зачем нам Себастьян Берч.
— Обязательно захочу. Но как-нибудь в другой раз. Ты мне, Алекс, услугу задолжал. Как и объяснение. Одну взял, одну отдал.
Каролюс ушел. А Алекс до отказа распахнул дверь. И внимательно пригляделся. Внутри оказалась неплохо обставленная квартира, ничуть не похожая на тюремную камеру, которую он ожидал увидеть. Уютная, смутно освещенная гостиная была пуста — какой ей в этот час быть и полагалось.
Еще две двери находились в дальнем ее конце. Алекс приблизился и открыл левую, а Милли держалась за ним. Там оказалась маленькая неосвещенная кухонька. Алекс перевел дыхание и повернулся к последней двери.
Она неслышно открылась в маленькую спальню с отдельным душем и туалетом. Весь свет там был погашен, но из открытой двери его поступало вполне достаточно. Алекс осмотрел комнату, затем развернулся для повторной инспекции кухоньки и гостиной.
Они спешили сюда сквозь ночь, чтобы найти и сторожить Себастьяна Берча. Поскольку это был изолятор научно-исследовательского центра, единственное, в чем они могли быть уверены, так это в том, что Берч здесь непременно окажется.
Однако и в этой уверенности им было отказано.
Себастьян Берч, кем бы он ни был, в этой квартире напрочь отсутствовал.

32.

Яна съела слишком большую порцию культивированного омара в «Чреве кита». Или, вполне возможно, в конфликт с ее организмом вступил роскошный шоколадный десерт. Так или иначе, в то время ночи, когда она обычна пребывала в глубочайшей фазе своего сна, Яна застряла почти что на грани сознания. В голове у нее звучали слабые воображаемые голоса. Бормотание было слишком невнятным, чтобы его разобрать.
Яна лежала на спине, и ее бедра находились в приятном соприкосновении с ягодицами Пола. Он спал крепко — как всегда. Обычно Пол в научно-исследовательском центре не оставался — Вальния Блум всякий раз мрачнела от этой идеи, — но приготовления к очередному вояжу «Ахиллеса» шли необычайно гладко. Пол умолял Яну о еще одном шансе запечатлеть ее на полотне. По его словам, она была особенно трудной моделью. Что-то в ее улыбке — какая-то особенная грусть и задумчивость — постоянно от него ускользало. Пол хотел попытаться с самого утра, когда его рука была максимально твердой.
Яна открыла глаза и уставилась в темноту. Внезапно она полностью проснулась. Голоса звучали вовсе не у нее в голове. Они были реальны. Голоса эти доносились из системы слежения в квартире Себастьяна. Быть может, он сам с собой во сне разговаривал?
Если только его голос мог мгновенно меняться с мужского на женский и обратно.
Яна уставилась на видеомонитор и ничего не увидела. В гостиной у Себастьяна было пусто, а в кухоньке и спальне — темно.
— Пол. — Яна пихнула его локтем, и он сонно запротестовал. — Пол, там кто-то с Себастьяном.
Затем она снова ткнула его в ребра, уже крепче, и выскочила из постели.
— Ну что там еще? — Пол наконец-то проснулся и недовольно заворчал.
— В квартире у Себастьяна кто-то есть. По-моему, в его спальне.
— Ну и что? Разве к нему посетителей не пускают?
— В такой час? — Набросив на себя одежду, Яна принялась ощупью искать туфли. — Взгляни на часы.
— Только что это сделал. Все люди в здравом уме сейчас спят. И я тоже. — Но Пол уже сидел на краю постели, нашаривая одежду. — Уверен, с ним все в порядке.
— С ним кто-то есть. Я слышала женский голос.
— Тогда это доктор Блум.
— Это не она. Вальния мне сказала, что сегодня ночью ее в центре не будет.
— Значит, она передумала. — Но Пол тоже искал ботинки. — А, ладно. Давай сходим. Я знаю, что ты будешь дергаться, пока сама не увидишь. Я сейчас.
Яна быстро чмокнула его в растрепанную макушку и направилась к двери, пока он все еще шарил вокруг кровати в поисках ботинок.
Через тридцать секунд она оказалась у двери в квартиру Себастьяна. Дверь была приоткрыта, тогда как ей полагалось быть запертой. Резко насторожившись — поскольку это был изолятор, никому туда проникнуть не предполагалось, — Яна распахнула дверь и вошла.
Гостиная была пуста, но из ванной слышались голоса. Мужчина и женщина — причем без Себастьяна.
Пододвинувшись к двери ванной, Яна встала там и прислушалась.
Мужчина сказал:
— Не знаю. Я всю последнюю четверть часа пытался с Совой по наручному блоку связаться. Безуспешно.
— Не отвечает?
— Линия занята. Он с Бенгтом Суоми разговаривает. И игнорирует мою просьбу о приоритетной отмене.
Разговор продолжился шепотом, но затем женщина вдруг громко сказала:
— Послушайте, это смехотворно. Мы здесь как какие-то взломщики таимся. Насколько все это, по-вашему, важно?
— Я лишь руководствуюсь тем, что мне сказали другие. Сова никогда не суетится и не торопится. Если он говорит, что это срочно, это должно быть по-настоящему срочно.
— Тогда мы должны выйти наружу и орать благим матом, пока не придет кто-нибудь, кто нам поможет Себастьяна Берча найти. Но прежде чем мы это сделаем, позвольте, я кое-что попробую. Свой наручный блок я в рабочей комнате оставила. Можно мне вашим воспользоваться?
— Ничего хорошего это не принесет. Если Сова не отвечает на мой звонок, я не вижу, почему он должен на ваш ответить.
— Разумеется, вы правы. Однако, быть может, мне удастся словчить. Сеть Головоломок применяет особый код доступа. Его предполагается использовать только Мастерам, и я вообще-то его знать не должна. Но я его знаю. По крайней мере, мы выясним, насколько это важно. Сейчас я попробую.
Яна уже услышала достаточно, чтобы понять, что у незваных гостей, кем бы они ни были, никакого права находиться в квартире Себастьяна не имелось. И звучали они скорее озадаченно, чем опасно.
Тогда она открыла дверь ванной и громогласно вопросила:
— Кто вы такие и что вы в частной квартире делаете?
Женщина была полненькая и, судя по всему, лет двадцати с небольшим. Не обращая внимания на Яну, она продолжила что-то говорить в наручный блок. Зато мужчина, на несколько лет старше, резко развернулся и ответил:
— Мы пытаемся Себастьяна Берча найти.
Тут Яна услышала, как позади нее в квартиру вошел Пол, и ей стало гораздо спокойнее. Она твердым голосом сказала:
— Он должен находиться здесь — тогда как вы на это никакого права не имеете. Какое вам дело до того, где Себастьян Берч?
— Я Алекс Лигон. А это Милли Ву.
— А где Себастьян?
— Понятия не имеем. Здесь было пусто, когда мы пришли. Но мы хотели...
Тут женщина, Милли Ву, властно подняла руку. Яна услышала мужской голос, уменьшенный до слабого басового рокота крошечным динамиком наручного блока. Женщина пояснила:
— Сова с Бенгтом Суоми разговаривал. Суоми согласен с тем, что Себастьяна Берча совершенно необходимо найти и держать под замком.
— Его и так под замком держали, — сказала Яна. — У него только что закончилась сложная медицинская процедура, и это могло иметь побочные эффекты. Вы уверены, что его здесь не было, когда вы пришли?
— Абсолютно уверены. А как вы узнали, что мы здесь?
Яна ткнула большим пальцем в сторону потолка.
— По мониторам. Конечно, когда в комнате темно, ничего не видно, но аудио постоянно работает. Я услышала голоса. А вы как в закрытое учреждение попали?
Мужчина уклонился от ответа, Вместо этого он сказал:
— Нас послали сюда найти Себастьяна Берча, потому что кое-что считает, что он может быть опасен — для себя и, возможно, для других.
Эти слова ударили Яну по больному месту. Она буквально взорвалась:
— Опасен? Никому другому Себастьян никогда не повредит — но он может с легкостью повредить себе. Меня зовут Янина Яннекс, а это Пол Марр. У нас есть полное право здесь находиться. Мы за безопасность Себастьяна отвечаем. Объяснения от вас двоих я получу позднее. А сейчас...
Уставившись в потолок, Яна сделала то, что ей следовало сделать еще до того, как она покинула свою спальню — не будь она уверена, что Себастьян здесь. Она твердо сказала:
— Включить надзор. Доклад через тридцать секунд. Мне нужны показания следящего устройства. Где Себастьян Берч?
В последовавшие несколько мгновений тишины Яна добавила, скорее Полу, чем незваным гостям:
— Когда началась операция промывки, Себастьяну имплантировали следящее устройство, рассчитанное на круглосуточный автоматический надзор. Мы сможем проследить за ним, куда бы он ни отправился.
— Себастьян Берч в секторе восемьдесят втором, — сказал голос из ниоткуда. — Он на нулевом уровне.
— Этого не может быть. — Яна потеряла все остатки спокойствия. — Нулевой уровень — это поверхность. Там вакуум. Если Себастьян там, он мертв.
— Или он в скафандре. Но он не должен знать, где они хранятся. _ Пол повернулся к Алексу, который сам чувствовал себя в вакууме. — Вы двое сюда с поверхности вошли?
— Нет.
В животе у Яны вдруг возникло жуткое ощущение пустоты.
— Себастьян знает, где скафандры, — пробормотала она. — Я ему рассказала — после того, как побывала на поверхности и тебя на «Ахиллесе» навестила. Некоторые вещи он помнит идеально. Ручаюсь, он и теперь там — на облачные системы Юпитера глазеет.
Пол кивнул.
— Возможно, ты права, но мы должны туда пойти и вернуть его на место. Новичку на поверхности может быть опасно. Если ему имплантировали следящее устройство, мы легко его найдем. Оно точно скажет нам, где он.
Пол пытался подбодрить Яну, но это произвело неожиданный эффект. Голос из наручного блока, теперь усиленный до разборчивости, спросил:
— Существует ли возможность того, что Себастьян Берч получит доступ к действующему кораблю?
— Кто это еще там, черт побери? — осведомился Пол.
Ответил ему вторгшийся в квартиру мужчина, Алекс Лигон, причем таким тоном, как будто это должно было что-то значить:
— Это Свами Савачарья.
Голос из динамика продолжил:
— Если существует возможность того, что Себастьян Берч получит доступ к действующему кораблю, он должен быть остановлен. Ни при каких обстоятельствах нельзя допустить, чтобы он покинул Ганимед.
— На поверхности сотни кораблей, — сказал Пол. — Целая флотилия. Черт, а ведь этот выход к поверхности совсем рядом с главным космопортом.
— И Себастьян опытный пилот. Прирожденный, если верить тому человеку, который нам уроки давал. — Яна снова обратилась к потолку. — Надзор. Приоритетный доклад. Каковы действия и местонахождение Себастьяна Берча?
— Себастьян Берч движется по поверхности со скоростью семь километров в час. Сейчас он в восемьдесят четвертом секторе.
— Сектор космопорта. — Когда Пол об этом сказал, Яна вздрогнула. А затем спросила:
— Надзор, насколько он близок к какому-либо кораблю?
— Сорок семь кораблей в рабочем состоянии находятся в пределах четырехсот метров от его нынешнего местоположения.
— Есть на этих кораблях команды?
— Такой информации нет в наличии.
— Большие шансы, что ни на одном из них команды нет, — сказал Пол.
Тут из ручного блока снова послышался голос:
— Себастьян Берч должен быть остановлен, любой ценой. Ему нельзя позволить получить доступ к кораблю, способному покинуть поверхность Ганимеда.
— А почему? — с вызовом спросила Яна. — Что заставляет вас думать, что вы вправе здесь приказы раздавать?
— В настоящий момент контрпродуктивно сообщать вам мои причины для тревоги. Позвольте мне лишь сказать, что это вопрос первостепенного значения и что это может привести... ко множеству смертей. Если вы сомневаетесь в моей надежности, спросите Магрит Кнудсен из Координационного Совета о Свами Савачарье — но прошу вас, сделайте это потом.
Яна приняла тяжелое решение. Уж кто-кто, а она знала, что Себастьян совершенно безвреден. Однако...
— Пол, мы должны его остановить.
Он, слава Богу, не стал ее расспрашивать, а сразу же сказал:
— Надзор, связь с командным пунктом космопорта. Командный пункт, это Пол Марр, старший помощник ЛВС «Ахиллес». У нас есть информация о потенциальном побеге из изолятора. Любой индивид, обнаруженный на поверхности в секторе восемьдесят третьем, должен быть взят под стражу и задержан до моего прибытия. Для его задержания используйте все возможные средства.
«И разбейте мне сердце», — подумала Яна. Сглотнув комок в горле, она сказала Полу:
— Я должна пойти за ним. Сама. Непременно должна.
— Знаю. Я иду с тобой.
— А мы? — спросил мужчина по имени Алекс Лигон.
Пол на секунду бросил на него взгляд.
— Послушайте, я не знаю, что вы здесь делаете и кто вы такие. Но у меня есть права пилота для всего от одноместного «прыгуна» до самых больших лайнеров. Если у вас в этом плане что-то большее имеется, то валяйте. Если нет, отойдите и не мешайте.
Мужчина нахмурился и открыл было рот, но первой заговорила женщина по имени Милли Ву.
— Вы просили нас послушать, так теперь сами послушайте. Мы уже сутки без сна. За Алекса Лигона я говорить не могу, но сама я со вчерашнего завтрака всего лишь самую малость перекусила. Мы примчались сюда, потому что нам было сказано, что кто-то может оказаться в беде. Мы не знаем вашего друга Себастьяна Берча и понятия не имеем, почему он должен на Ганимеде оставаться. Что касается меня, то я была бы счастлива вообще никогда в жизни его не видеть. Вот. — Она взяла наручный блок и швырнула его Яне. — Возьмите. Если хотите еще что-то узнать, меня не спрашивайте. Спросите Сову.
Яна прервала зарождающийся спор.
— Пол, твои верительные грамоты я хорошо знаю, а им этого не требуется. Нет времени препираться. Вы двое возвращайтесь к своему Савачарье, кто бы он ни был. Если потребуется разбирательство по поводу вашего вторжения, мы его после устроим.
Она вышла оттуда прежде, чем дискуссия продолжилась. Через десять секунд Пол ее догнал.
— Ты была права, — сказал он. — А я — нет. Просто мне самолюбие прищемили. Ничего, если я первым пойду?
Яна пропустила его вперед. Как только они окажутся на поверхности, это станет очень важным. Она уже выходила на поверхность, но в сравнении с Полом была там сущим новичком. Максимально быстро натянув на себя скафандры, они пробежали последние двадцать метров до эскалатора.
Когда они появились на поверхности, Яна бросила взгляд направо и снова увидела остроконечный город пусковых башен и лесов, сверкающий в отраженном солнечном свете. По сравнению с прошлым разом их расположение изменилось. Десятки, даже сотни кораблей были рассыпаны у подножия строительных конструкций. Там было все от пузатых грузовых судов до одноместников на веретенообразных ножках. Высоко над всем этим разнообразием висел знакомый шар Юпитера, разбухший и полосатый. Для Себастьяна планета могла быть объектом бесконечной привлекательности, но Яна представляла себе, как рассматривают ее остальные. Только безумец мог покинуть Ганимед и полететь ближе к Юпитеру только затем, чтобы поглазеть на атмосферные облачные системы.
Тут Яна услышала треск в коммуникационном блоке, а затем голос Милли Ву.
— Свами Савачарья по-прежнему на линии. Он хочет поддерживать с вами связь. Я попробую дать его на локальное видео и аудио.
Голос, который вскоре прозвучал у Яны в скафандре, однако, Свами Савачарье не принадлежал. Музыкальное контральто пропело:
— Янина Яннекс? Говорит командный пункт космопорта. Мы приняли эстафету у автоматического надзора. Следим за вашим приятелем, и он сейчас как раз в одноместник класса «муха» садится.
Пол вмешался.
— Это Пол Марр, старший помощник «Ахиллеса». Можете остановить его взлет?
— А, привет, Пол. Это Тесс Уокер. Остановить? Как?
— Отключить управление кораблем, — сказала Яна.
— Ну-ну, вы сами подумайте, что говорите. Ручное управление всегда имеет преимущество над дистанционным.
— А нельзя кого-нибудь к кораблю послать? — спросил Пол.
— Кого? У нас тут всего три человека на вахте. Грузовые прибытия и отбытия автоматизированы, а никаких пассажирских кораблей по графику нет. Мы ничего срочного и близко не ожидали. Вы вообще спите когда-нибудь? Ночная смена в самом разгаре.
Женщина была права. Хотя Яне этот час каким-то конкретным временем дня или ночи уже не казался. Лучше было оставить все Полу, который всегда знал, что делать.
— Если этому Себастьян взбрело в голову полететь, — продолжила Тесс Уокер, — он отбудет задолго до того, как мы туда подскочим. По сути, вы сейчас ближе к нему, чем мы.
— Достаточно близко, чтобы его от взлета удержать?
— Нет, Пол. Но я могу вас к другому кораблю направить — скутер «москит», двухместный. Горючее уже на борту.
— Это будет идеально. «Москит» быстрее всего в классе «муха». Куда бы он ни направился, мы будем способны догнать его и поймать. Судно готово к старту?
— Не меньше, чем вы. Берете его?
— Да!
— Оно ваше. Возьмите на двадцать градусов влево от вашего нынешнего направления. Продолжайте двигаться, и я вас к нему направлю.
Яна очень нуждалась в том, чтобы ее направляли. Недосып, слишком обильная пища и незнакомое окружение комбинировались, отделяя ее от реальности. Во время своего предыдущего пребывания на поверхности она передвигалась неспешно. Теперь же Яна силилась угнаться за Полом по зернистой равнине кристаллов водяного льда, находящихся при температуре в сто пятьдесят градусов ниже точки их образования. Это был не бег. Это была не ходьба. Это было стремительное нетвердое шарканье мимо насекомообразных громад деррик-кранов и сквозь длинные черные тени, отбрасываемые приземистыми корпусами грузовых кораблей.
Голубая вспышка где-то справа заставила Яну повернуться туда.
— Вот стартует «муха», — сказало контральто. — Он ушел. Не волнуйтесь, вам уже меньше ста метров осталось.
Ни Пол, ни дежурная в командном центре Тесс Уокер ничего не сказали о размерах скутера, но котором предстояло лететь. Взобравшись вслед за Полом по короткой лесенке, Яна вдруг поняла, что извиняется, с трудом вжимаясь на соседнее с ним сиденье. Пол даже вида не подал, что ее услышал. Он уже взял управление в свои руки и проводил молниеносную проверку системы.
— Я думала, эта штука уже будет готова лететь, — сказала Яна.
— Уверен, что она готова. Просто эту проверку никогда пропускать нельзя. Мы в хорошей форме. Командный центр? Мы готовы стартовать, но у меня нет визуального контакта.
— Он уже вне вашего поля зрения и радиуса. Насчет этого не волнуйтесь. Я загружу вам идентификацию «мухи», и ваш автопилот все прочтет. Или сами можете прочесть. Куда бы он ни направился, ваш скутер сможет за ним последовать. Лучше уклон от столкновения установите. 
— Есть. — Пол щелкнул переключателем. — К старту готов.
Для Яны это стало недостаточным предупреждением. Даже имея небольшой опыт, она оказалась совершенно не готова к том, что скутер резко подастся назад, принимая вертикальное положение, после чего рванет вверх. Упасть Яна не могла, поскольку сиденья двигались на шарнирах, следуя вектору ускорения, но перемена положения привела ее в крайне неудобную позу. К тому же колени ее едва вжимались в узкое пространство перед сиденьем. Мир снаружи скутера сделался мигающим дисплеем, под которым узкая щель прозрачной панели выхватывала кусочек незнакомого звездного поля.
— Он к планете путь держит. — Пол изучал информационную панель, которая тянулась вдоль верхнего края обзорного экрана. — Так что мы за ним к Юпитеру следуем. Ты была права, Яна. Он опять к своему пунктику насчет облачных систем вернулся.
Тут их нежданно-негаданно перебили. Голос Свами Савачарьи, совсем слабый и почти до неузнаваемости замусоренный интерференцией, донесся из наручного блока, который дала Яне Милли Ву.
— Пунктик насчет облачных систем был бы вполне приемлем. К сожалению, данный случай может быть отнюдь не таков.
Блок не предназначался для столь дальнобойной работы. Голос Совы то и дело пропадал, пока он продолжал:
— Если бы Себастьян Берч просто хотел пронаблюдать... возмущения в атмосфере Юпитера... не отважился бы на столь неотложное действие. К несчастью...
— Что он делает? — настойчиво спросила Яна. — Я должна знать.
— Боюсь, он... хочет войти в атмосферу.
— Зачем?
— Приношу свои извинения... не могу этого обсуждать. Однако, вы должны остановить... попытаться привлечь другие силы...
Остальные слова Совы потерялись в приливе статики.
— Он пропадает, — сказал Пол. — Наручный блок уже за пределами его радиуса.
— Он говорит, что Себастьян хочет в атмосферу Юпитера войти.
— Да. Опять.
— Пол, мы должны его остановить. Он сам не знает, что делает. Если кто-то может нам помочь...
— Маловероятно. — Пол включил систему регистрации сигналов, чтобы просканировать небо перед «москитом», и на экране вспыхнуло единственное красное пятнышко. — Это корабль Себастьяна. Никаких других судов в космосе между нами и Юпитером нет. Ио и Европа находятся по ту сторону планеты, и ничего хорошего нам не принесут. Амальтея в нужном положении, но там готовы к полету только грузовые суда. Все зависит от нас.
— Но что мы можем сделать?
— Пока он продолжает набирать скорость, не так много. Мы никак не можем изменить его курс, и у нас нет другого способа обезвредить его корабль, кроме как самим погибнуть.
Пол подрегулировал показания, и на экране рядом с мигающей красной точкой появилась широкая дуга терминатора Юпитера.
— Потребуется немало времени, чтобы его догнать, но мы окажемся бок о бок задолго до того, как он приблизится к планете. Дальше я смогу бомбардировать его радиосигналами на аварийной частоте, и ему придется слушать. Отключить эту передачу он не сможет. Все будет зависеть от тебя, Яна. Ты должна с ним поговорить. Должна убедить его развернуть корабль и направиться назад к Ганимеду.
«Убедить его? — подумала Яна. — Пол, ты Себастьяна не знаешь». Впрочем, Полу бессмысленно было это говорить. Кто вообще знал Себастьяна? Только не Яна, хотя она многие годы почти все время с ним проводила.
Она осела на сиденье, глядя на мигающее красное пятнышко на экране. Пятнышко понемногу увеличивалось, но казалось, что дуга Юпитера растет еще более стремительно.
— Сколько у нас еще времени?
— Многие часы, прежде чем мы приблизимся к Юпитеру. Но мы уже в пределах радиуса действия аварийного сигнала. Ты прямо сейчас можешь с ним пообщаться.
Пол говорил со спокойствием и рассудительностью. Яна чувствовала, что лишена и того, и другого, но вынуждена была прикидываться.
— Себастьян? Ты меня слышишь?
Она не ожидала ответа, но он пришел немедленно.
— Да, Яна. Я тебя слышу.
Слова казались вполне разумными, но тон был такой, каким обычно во сне разговаривают. Пол ободряюще похлопал Яну по облаченной в скафандр руке.
— Себастьян, корабль, на котором ты летишь, нам не принадлежит. Мы должны его вернуть.
— Я знаю, Яна. Я его не угонял. Я его одолжил.
— Пора его вернуть. Ты должен прямо сейчас лететь назад.
— Нет, Яна. Я еще не закончил.
— Что ты не закончил? Куда ты летишь?
— Мне нужно подлететь поближе к Юпитеру. Нужно добраться до облаков.
— Себастьян, если ты полетишь назад к Ганимеду, ты сможешь воспользоваться телескопами, которые тебе все мельчайшие детали облаков продемонстрируют. Пертурбационный пролет только кажется легким. На самом деле это не так. Здесь нужно быть экспертом.
— Ты не понимаешь, Яна. У меня есть задание. Я должен его выполнить.
— Какое задание? Никто тебе никакого задания не давал.
— Давал, Яна. Я знаю, что я должен сделать. И всегда знал.
— Это чушь, Себастьян. Мы почти всю жизнь вместе провели, и ты мне никогда ни про какое задание не рассказывал. А что ты должен сделать?
— Ты не поймешь. Надеюсь, Яна, ты не обидишься, если я больше с тобой разговаривать не стану. Я больше вообще ни с кем не собираюсь разговаривать.
— Себастьян... — Тут Яна почувствовала руку Пола у себя на плече.
— Тебе до него не достучаться, — тихо сказал Пол. — Признай это, Яна. Он безумен. Я сказал, что ты должна его убедить, но безумца ты убедить не в силах.
— Я должна попытаться. Дай я еще с ним поговорю. Может, мне все-таки удастся его пронять.
— Пожалуй, больше нам ничего не остается. Когда мы приблизимся, я собираюсь расположить нас бок о бок. Может, что-то изменится, если он увидит наш корабль и поймет, что ты рядом с ним, куда бы он ни отправился. Поговори с ним, Яна.
О чем? Но слова полились сами собой. Яна начала вслух вспоминать их первые дни вместе, в лагере для перемещенных лиц в Гусвике. Она говорила об учебе, о цветочном фестивале в Пунта-Аренасе, о летних вечерах, что длились вечно. Затем они приняли совместное решение устроиться на работу на плавучей платформе «Глобальных минералов». Дальше было еще одно решение, о перемещении во Внешнюю систему, их планы совместной работы на метеорологической станции в системе Сатурна.
За все это время Себастьян не произнес ни единого слова. Когда два корабля понеслись бок о бок, Яна разглядела в крошечной кабине «мухи» темное пятнышко его шлема. Так рядом — и так далеко. И пока Юпитер все больше нависал в небе над головой, Яна поняла, что все разговоры об «их» планах и «их» действиях были сплошной иллюзией. Она предлагала и уговаривала. Себастьян просто тащился рядом. Так почему же он отказывался тащиться рядом сейчас, когда Яне как никогда раньше это требовалось?
Впрочем, она знала, почему. Ход ее мыслей был не вполне верен. Интерес к облачным системам других планет никогда интересом Яны не являлся. Он всегда был интересом Себастьяна и только его. Это привело их на Ганимед. Это теперь вело их к Юпитеру.
Их траектория оказалась совсем иной, чем ожидала Яна. Они по-прежнему летели бок о бок, но вместо того, чтобы следовать по курсу, который провел бы их рядом с планетой, два корабля стрелой неслись к самому центру затянутого облаками диска Юпитера. Тут Яна вдруг поняла, что Себастьян ничего не сказал о том, что собирается выполнить пертурбационный пролет. Он хотел «добраться до облаков». Если они не изменят курс, оба корабля нырнут глубоко в атмосферу Юпитера без всякой надежды на возвращение.
Все это время Пол сидел молча. А Яна все говорила и говорила — с нарастающим чувством тщетности и без всякого отклика от Себастьяна. Внезапно Пол воскликнул:
— Ага! Наконец-то. Этого я и ждал.
Он принялся так стремительно манипулировать панелью управления, что Яна за ним уследить не смогла. А потом они вдруг оказались в невесомости.
— Что происходит?
— У него горючее кончилось. Я же тебе говорил — наземный контроль не любит, когда члены команд слишком далеко на прогулки залетают, а потому с реакционной массой жмется. У «мухи» вся приводная мощность сдулась.
— И что это меняет?
— Очень многое. Пока мы оба ускорялись, никто не мог свой корабль покинуть и далеко позади в космосе не остаться. А теперь я смогу перейти на его корабль и привести Себастьяна сюда. Затем мы развернемся и домой направимся. У нас реакционной массы навалом.
Пол так небрежно об этом сказал, как будто это была рутинная операция, которую он каждый день проделывал.
— А если Себастьян не пойдет? — спросила Яна.
— Вообще-то я его спрашивать и не собирался. — Пол изучал небо впереди. — У нас куча времени. Давай займем еще десять минут.
— Чем? — Яне Юпитер казался чертовски близко.
— Убедимся в том, что ты знаешь, как на этом корабле летать. Просто на всякий пожарный.
— Пол, Себастьян именно из-за меня на Ганимед прибыл. Я и должна к нему пойти.
— А сколько раз ты в открытый космос выходила? Вот о чем я подумал. А эти скутеры так разработаны, что практически сами летают. Позволь я мимо тебя протиснусь. Надо местами поменяться.
Перемещение стало довольно затейливым, но не прошло и пяти минут, как Яна оказалась лицом к панели управления. А потом... Возможно, Яне мешал вид разбухающего впереди Юпитера; возможно, усталость или нервы; а возможно, Пол был излишне оптимистичен. Так или иначе, прошло куда больше пяти минут, прежде чем Яна смогла с уверенностью заявить:
— Порядок. Простые маневры я выполнять могу.
— Хорошо. Если я не вернусь...
— Не говори так. — Они соприкоснулись шлемами, и Яна стала смотреть Полу прямо в лицо сквозь твердый прозрачный визор. — Ты вернешься, Пол Марр. Слышишь меня?
А затем Яне пришлось сказать самые тяжелые в своей жизни слова. При этом она крепко держала Пола за руку.
— Что бы ни случилось с Себастьяном, своей жизнью не рискуй. Ты вернешься с Себастьяном или без него, но ты ко мне вернешься.
— Я вернусь и Себастьяна с собой приведу. Если ты помнишь, я все еще не написал такой твой портрет, который бы меня удовлетворил. — Пол отвернулся и открыл люк. Выходя, он оставил его распахнутым, и Яна ясно увидела корабль Себастьяна, когда Пол к нему поплыл. Два судна разделяло не более пятнадцати метров. Наверняка Яна и сама смогла бы этот бросок совершить.
Но Пол обладал информацией, которой Яне недоставало. Он использовал управление своего скафандра, чтобы подвести себя поближе к «мухе», и жестом велел Себастьяну открыть люк. Когда этот жест никакого результата не дал — Яне показалось, что Себастьян присутствия Пола даже не заметил, — он отодвинулся назад вдоль корпуса судна и особым образом пробежал закованной в перчатку рукой по нужным точкам.
Люк «мухи» открылся. Пол медленно пробрался к нему вдоль корпуса. Яна увидела, как Себастьян поворачивается на своем тесном сиденье. На его круглой физиономии застыло озадаченное выражение.
— Аварийная откупорка, — сообщил Пол Себастьяну, а Яна добавила:
— Это для твоего же блага. Мы хотим тебя домой отвезти.
— Домой? — Лунообразное лицо проявило искорку интереса, затем снова сделалось безразличным. — Я не могу вернуться домой, пока не выполню задание.
— Себастьян, ты все воображаешь. Нет никакого «задания», которое ты должен выполнить. Задание ты получишь, когда мы на метеорологическую станцию в системе Сатурна прибудем. Позволь Полу тебе помочь. Он приведет тебя на наш корабль, и мы все сможем вернуться обратно на Ганимед.
К удивлению Яны и огромному ее облегчению Себастьян кивнул.
— Хорошо, — сказал он ей. А затем обратился к Полу, парящему снаружи кабины «мухи». — Я здесь застрял. Помогите.
Себастьян протянул левую руку, и Яна увидела, как Пол берет ее в обе свои. А затем правая рука Себастьяна резко взметнулась вверх. Тело его выгнулось на сиденье, и он использовал этот рычаг, чтобы с размаху захлопнуть люк. Острый край врезался Полу в предплечья, как раз над запястьями. По рации в скафандре Яна услышала хруст ломающихся костей и мучительный крик Пола.
Люк снова широко распахнулся. Себастьян высунулся оттуда и толкнул. Пол кубарем полетел прочь. Яне не смогла понять, пробит ли материал его скафандра, но руки Пола беспомощно болтались у груди.
— Аварийная откупорка, аварийная закупорка, — спокойно произнес Себастьян. — Ты, Яна, не понимаешь. Когда у человека есть задание, он должен его выполнить. Он не может позволить, чтобы кто-то его остановил.
И он закрыл люк.
— Не досаждай мне больше своей болтовней. Мы сможем поговорить, когда я выполню задание.
«Муха» и «москит» по-прежнему двигались бок о бок, но Пол уносился все дальше от обоих благодаря инерции, обеспеченной толчком Себастьяна.
Был ли он все еще жив? Яна неподвижно сидела на своем месте, пока не услышала хриплое мучительное дыхание и слова:
— Не могу... руками двигать. И скафандром управлять.
— Все хорошо, Пол. Я здесь. Я иду за тобой.
Если она будет удачливой и сообразительной. Яна знала, как делать грубые маневры, но эта операция требовала деликатности. Она медленно повела скутер вперед, затем вбок. Как же она собиралась втащить Пола внутрь, если он никак не мог себе помочь?
Безболезненного способа это проделать не существовало. Вращение Пола вокруг его центра массы требовалось остановить. Единственным известным Яне способом этого добиться было ударить его «москитом». Пол наверняка и так ужасно страдал, а Яна собиралась еще больше все усугубить.
— Прости, Пол. — Яне хотелось плакать, пока корабль проходил последние двадцать метров. Она и сама в душе страдала. Сломанные руки Пола врезались в край открытого люка скутера. Бедняга застонал от новой невыносимой боли. Однако столкновение замедлило вращение его тела. Яна наклонилась вперед через сиденье и в конце концов сумела втащить Пола внутрь.
Она осмотрела его скафандр. На предплечьях в грубом материале виднелись глубокие порезы, но они шли не насквозь. С Полом должно было быть все нормально; быстрое вправление и гормоны роста излечат его, когда они вернутся на Ганимед. Он обязательно поправится.
Когда Яна закрывала люк, в голову ей пришла странная мысль. Капитан Кондо точно убьет ее, когда узнает, что она с его старшим помощником сделала. Яна подавила истерический смешок и оглядела окрестности корабля. Где там Себастьян?
Пока Яна занималась Полом, «муха» ушла далеко вперед. Находясь под воздействием силы тяжести Юпитера, она направлялась точно к центру диска планеты. Юпитер продолжал разбухать, заполняя собой все небо.
Яна запустила мотор «москита». Она постаралась взять такой темп, чтобы догнать корабль Себастьяна, но при этом не добавлять мучительной тяжести рукам Пола и не заставлять его испытывать новую боль. Когда она это сделала, по кабине разнеслось предупредительное гудение.
— Ты не можешь этого сделать, Яна. — Пол баюкал свои руки, держа их у груди. — Это автопилот. Пытается взять управление на себя. Это значит, что мы на курсе столкновения.
— С кораблем Себастьяна?
— С Юпитером. — Пол нашел в себе силы мотнуть головой в сторону громадной планеты. — Останови аварийную отмену. Ты должна передать управление автопилоту.
— Но Себастьян. — «Муха» по-прежнему была в поле зрения. — Если мы его не догоним...
Пол ничего не сказал. После долгого, мучительного момента колебаний Яна бросила ручное управление. «Москит» тут же запалил свои движки контроля положения, чтобы развернуть скутер тангенциально его предыдущему курсу. Через долю секунды главные моторы включились на максимальных оборотах.
Внезапная тяжесть стала мучительной — даже для Яны. Для Пола же она стала просто неописуемой. Он не издал ни звука, но, повернувшись, Яна увидела под визором шлема его белое как мел лицо и крупные капли пота на лбу.
— Пол, я сейчас опять на ручное перейду.
— Нет... если только... ты нас обоих... убить не хочешь. — Он говорил с трудом, сквозь плотно сжатые зубы. — Доверься автопилоту, Яна... он знает... и так еще неизвестно... мы слишком поздно ушли.
Взглянув вправо, Яна смогла понять, что он имеет в виду. Моторы гнали их вперед на двух или трех «жэ», но корабль по-прежнему падал к Юпитеру. В этих облачных слоях было множество разных деталей — деталей, которые Себастьян так любил и лучше любого другого понимал, — но вход в них означал гибель.
Яна взглянула на экран, где поле обзора менялось на сканирование позади «москита». Одинокая красная точка мигала, оповещая о себе. «Муха» по-прежнему находилась в свободном падении и уже достигла верхних слоев атмосферы Юпитера.
— Пол, мы не можем так просто его здесь бросить.
— Мы должны... если только ты не знаешь способа... законы физики изменить. — Пол выпрямился в кресле, издавая глухие стоны, пока его руки перемещались в новое положение. — Ты сделала все, Яна... все самое лучшее... все, что только могла... он не позволит тебе его спасти... он не хочет, чтобы ты его спасала.
— Но почему, Пол? Что он такое творит?
На этот вопрос Яна ответа не ожидала; возможно, он и вовсе ответа не имел. «Москит», по-прежнему опускаясь, несся сквозь самые наружные слои атмосферы. Послышался характерный свист. Позади на горизонте виднелась крошечная красная блестка, падающая прямиком в высящуюся громаду грозового фронта. Забыв о собственном отчаянном положении, Яна не могла оторвать глаз от этой точечки света.
Точечка все падала, падала и падала; а затем маячковый сигнал «мухи» внезапно пропал.
Яна задержала дыхание и закрыла глаза. Когда она снова их открыла, контрольные дисплеи показывали, что «москит» находится в опасности. Воздействие на корабль силы тяжести снижало эффективность оттягивавших его от планеты моторов.
— Пол. — Яна протянула было руку, но затем успела понять, что сейчас его лучше не трогать. Пол устроился в самом удобном положении. — Пол, если мы не выберемся, я просто хочу, чтобы ты знал. Себастьяна ты спасти не смог, но ты во всех смыслах спас меня.
— Мы выберемся. — Он изучал панель управления и раскинувшийся впереди горизонт. — Мы держимся ровно по высоте. Но я тебя не спасал. Ты сама спаслась.
Яна почувствовала, как внутри у нее все теплеет. И она оттолкнула на задворки своего разума то, что хотела сказать. Пусть эти слова еще там полежат.
— Если мы выберемся, — сказала она вместо этого, — тебе помощь понадобится. Скажи мне, как медицинское судно вызвать.
Следуя директивам Пола насчет запроса на неотложную помощь, Яна вскоре увидела, что он был прав. «Москит» понемногу отрывался от Юпитера. Они с Полом начинали медленное путешествие вокруг планеты по высокой пертурбационной траектории, которая в конечном итоге должна была доставить их обратно на Ганимед.
А затем предстояло начаться еще более долгому путешествию. Всего три месяца тому назад Яна даже представить себе такого не могла. Путешествие называлось «Жизнь без Себастьяна». Он ушел, ушел навеки. А жизнь шла своим чередом.

33.

Последний разговор, который Алекс запомнил, был краток и прост.
Когда Янина Яннекс и Пол Марр выбежали в коридор, он спросил у Милли Ву:
— И что теперь?
— Сделаем, как сказал Сова. Подождем, пока он придет.
Алекс вышел в гостиную Себастьяна Берча и плюхнулся там на стул. Возможно, дело было просто в физической усталости или недосыпе, но его переполняло тягостное ощущение неудачи. Сова с такой странной настойчивостью в голосе попросил его найти и посторожить Себастьяна Берча. Не вина Алекса была в том, что Берч исчез. И тем не менее он ясно свою вину сознавал.
Милли Ву села в кресло напротив. Она лишь покачала головой и ничего не сказала. Алекс закрыл усталые глаза.
Через несколько минут, как ему показалось, кто-то потряс Алекса за плечо. Он поднял взгляд, ожидая увидеть Милли. Над ним стояла Магрит Кнудсен. Смущенный и по-прежнему одуревший от усталости, Алекс сел прямо и огляделся. Милли Ву исчезла.
— Откуда вы, черт побери, взялись?
Совсем негоже было так обращаться к государственному чиновнику минимум на три уровня тебя выше, но Магрит Кнудсен не стала брать в голову.
— Сова мне позвонил, — сказала она. — Знаете, когда этот человек перестал быть моим подчиненным, я подумала, что никогда больше ночью бежать на пожар не придется. Мне следовало тогда дважды подумать. А вас он как сюда затащит? Не трудитесь отвечать. Вы проснулись?
— Да. — Приток адреналина от опознания Магрит Кнудсен сделал этот ответ абсолютно истинным.
— Тогда вперед. Он хочет видеть вас там во время того, что может стать концом. Мы должны подняться на один уровень. Остальные уже там.
Алекс поднялся и последовал за ней в коридор, а затем вверх по лестнице. Дальше Магрит Кнудсен ввела его, судя по всему, в командный центр учреждения. Большую часть помещения занимал такой громадный дисплей, какого Алекс еще ни разу в жизни не видел. Там под максимальным увеличением демонстрировался участок наружных облачных слоев Юпитера. Алекс мог видеть все отдельные элементы вихрей и облачных гряд.
Сова сидел на полу, неподвижно глазея на дисплей. Слева от него, выглядя совсем игрушечной рядом с такой громадой, сидела Милли Ву. Позади Совы, нависая над ним со сцепленными у груди, точно у богомола, руками, стоял главный научный сотрудник «Лигон-Индустрии» Бенгт Суоми.
— Есть успехи? — спросила Магрит Кнудсен, пройдя вперед.
Сова не заговорил и даже не шевельнулся. Ответил ей Бенгт Суоми:
— Боюсь, совсем противоположное. Всего пару минут назад был близкий контакт. Затем между кораблями что-то произошло, и теперь они расходятся.
Алекс прошел вперед и встал рядом с Милли. Теперь он смог понять, на что так пристально глазеют остальные: две яркие точки света выделялись на фоне лица планеты. Прямо у него на глазах точки эти самую малость отодвинулись друг от друга.
Милли Ву взглянула на Алекса и негромко пояснила:
— Корабль Берча справа. Янина Яннекс и Пол Марр его преследовали. Они провели часы в близком контакте, но теперь расходятся. Похоже, им уже его не догнать.
Часы? Алекс задумался, сколько же он проспал, находясь в стороне от всего. Внезапно Бенгт Суоми с дрожью в голосе произнес:
— Данные о темпах изменения интервала показывают, что корабль Берча по-прежнему опускается. Теперь он пойдет вниз до самого конца — нет никакой надежды, что его удастся оттуда вытянуть. У скутера по-прежнему есть шанс. Тангенциальная компонента его скорости может увести его прочь от Юпитера. Но даже в этом случае...
— Даже в этом случае, — вмешался Сова, — люди в скутере погибнут. Себастьян Берч погибнет. И мы все тоже очень скоро погибнем.
«Мы все погибнем». Алекс ощутил дрожь, пока по его телу разносился второй адреналиновый прилив. О чем Сова говорил? Репутация этого человека утверждала о его способности недоговорить, но никак не преувеличить. Себастьян Берч определенно должен был погибнуть — его корабль продолжал нестись прямиком к Юпитеру. Могло так получиться, что Янина Яннекс и Пол Марр не успели изменить курс вовремя, чтобы спастись. Но «мы все»? Включая Сову? Включая самого Алекса?
Алекс взглянул на одно лицо, на другое.
— Не понимаю, — сказал он.
Его проигнорировали. Мрачный взгляд исподлобья Бенгта Суоми, стоический взор Совы, дикие глаза Милли Ву и Магрит Кнудсен — все это ему ровным счетом ничего не сказало. Тогда Алекс повернулся обратно к дисплею — и успел увидеть, как крапинка света, представляющая корабль Себастьяна Берча, внезапно пропадает.
— Берч мертв, — заключил Сова. — Его корабль и сигнальное реле сгорели в атмосфере Юпитера. Хочу со всеми вами попрощаться. Мы умрем — прямо сейчас.
В груди у Алекса все сжалось. Помещение словно бы погрузилась в состояние полного бесчувствия, когда все сделали глубокий вдох и надолго его задержали. Момент затянулся. Прошло несколько секунд... полминуты... целая минута.
Наконец Бенгт Суоми испустил писклявый, нервный смешок. Такой смешок обычно можно услышать от человека, который ни разу в жизни не смеялся. Сова шумно выдохнул и сказал:
— Если не считать того, что мы до сих пор не мертвы. Мы не умираем. Мы живы, а я допустил чудовищную ошибку. Я выстроил целый город умозрений на мелкой отмели невероятия, и он теперь стремительно осыпается и рушится. Приношу всем свои искренние извинения.
— Извинения? Извинения за то, что мы живы? — Суоми нервно зашаркал ногами, словно исполняя какой-то танец. — Нет, это я ошибся. Какая-то ошибка вкралась в эксперименты моей группы, в наши данные. Согласно нашим вычислениям, каталитическая реакция и фазовый переход должны были начаться немедленно. Приблизительная скорость распространения составляла много километров в секунду. Мы должны были наблюдать зримые эффекты, как только корпус корабля Себастьяна Берча потерял герметичность. Мы обязаны незамедлительно повторить всю нашу работу и выяснить, где мы ошиблись.
— Да что за дьявольщина творится? — взорвался Алекс. — Мертвы, не мертвы. О ком вы говорили? Чушь какая-то.
— И в самом деле, Сова, — добавила Магрит Кнудсен. — Вы просто самого себя превзошли. Предупреждали о грядущем апокалипсисе, всех нас из постелей вытащили — и все ради вот этого пшика?
Сова их обоих проигнорировал.
— Да, — сказал он, обращаясь исключительно к Бенгту Суоми. — Работу обязательно следует повторить. Сегодня же ночью. — Он взглянул на часы рядом с большим дисплеем. — Или, если быть более точным, сегодня же утром. Мы должны поискать и найти изъян в нашей логике. Как только мы получим объяснение, обещаю, все присутствующие его услышат.
Сова встал — с легкостью, несмотря на его непомерные габариты. Снова взглянув на дисплей, Алекс заметил, что оставшаяся световая точка по-прежнему там. Она находилась у самого края диска Юпитера.
Себастьян Берч был мертв. Янина Яннекс и Пол Марр должны были остаться в живых. Согласно Сове и Бенгту Суоми, все остальные тоже должны были остаться в живых, хотя в соответствии с какой-то необъяснимой логикой им всем следовало погибнуть.
Когда адреналиновый приток в организме Алекса окончательно затих, его усталый мозг уже был уверен только в одном: независимо от того, сколько людей в этом помещении имели представление о происходящем, один человек его совершенно определенно не имел.

34.

Милли очень прилично обходилась самым минимумом сна. В подростковом возрасте это вначале ее обрадовало, а затем, когда она узнала о катастрофических экспериментах с бессонницей в начале столетия, не на шутку обеспокоило. Теперь же Милли просто воспринимала это как подарок судьбы — вроде природно красивого или природно здорового тела.
Сова не иначе как выпроводил Милли, Алекса и Магрит Кнудсен — пожалуй, именно это слово в данном случае годилось, учитывая столь резкое окончание собрания. Всем им снова предстояло встретиться только после того, как Сова с Бенгтом Суоми сумеют объяснить, что же случилось — или, вернее, не случилось, — когда Себастьян Берч нырнул к своей смерти на Юпитере. Милли, которая то и дело отплывала в дрему в течение долгих часов погони «москита» за «мухой», теперь чувствовала себя слишком взвинченной, чтобы заснуть.
Она позаботилась о том, чтобы Сова смог в любое время пригласить ее на новое собрание независимо от того, где и когда оно состоится, после чего вернулась в свою квартиру. Там имелась надежная линия связи с Джеком Бестоном и станцией «Аргус», а Милли прямо сейчас хотела кое-что важное у Людоеда спросить и, возможно, сказать.
Системе потребовалось довольно долго время, чтобы его обнаружить, а затем Джек уставился на Милли с экрана в очевидном приступе зеленоглазого гнева.
— Каким дьяволом вы там занимались? Я по всему Ганимеду сообщений наоставлял, чтобы вы позвонили.
Людоед пребывал в самом что ни на есть скверном расположении духа. Милли это почему-то ободрило. Она решила, что в любом случае будет держать свои эмоции под контролем.
— Я не могу точно сказать, чем я занималась, — ответила она, — поскольку единственные люди здесь, которые что-то об этом знают, не говорят. Но судя по всему, несколько часов тому назад я чуть было не погибла.
Этому предполагалось шокировать Людоеда, и он был шокирован. Выражение его лица сразу же сменилось с гневного на участливое.
— Вы нападению подверглись?
— Если и подверглась, то об этом не поняла.
Для Людоеда этого было вполне достаточно. У него имелся самый минимальный интервал внимания ко всему, не связанному напрямую с проектом «Аргус».
— Итак, этот инцидент на вашу работу не повлиял, — сказал он. — Вы что-нибудь из-за сбоя Невода потеряли?
— Из-за какого сбоя Невода?
Глаза Джека из полураскрытых сделались широко распахнутыми.
— Да где вас, черт побери, последнюю половину суток носило? В альтернативной вселенной? Вся сеть Невода вырубилась на семь минут. Был сбой здесь, на Поясе, на Земле — везде.
— Когда это случилось? — Милли показалось, что она и впрямь пребывала в альтернативной вселенной — начиная с того момента, как голодной волчицей вторглась в комнату Великой Совы.
— Шесть часов тому назад. В два часа утра. Мы с тех пор кровавым потом исходили, пытаясь данные проекта восстановить.
Если сеть Невода вырубилась на семь минут в ранний утренний час, многие люди могли этого попросту не заметить. Но подобные детали для Людоеда мало что значили. Он уже говорил Милли о том, что станция «Аргус» работает круглосуточно.
— В два часа, Джек, я не работала. Но я и не спала. Я наблюдала за тем, как один человек самоубийство совершает. Он взял корабль и в Юпитер нырнул. Никто не смог его остановить.
— Понимаю. Крутое развлекалово. Что ж, тоже отдых. Но Милли, если из-за этой психованной банды Сети Головоломок вы там сидите и попусту время тратите, когда вы должны сигнал расшифровывать, я вас не поддержу. Работа должна делаться.
Таким образом Людоед подвел Милли, пусть даже куда скорее, чем ей хотелось, к настоящей причине ее звонка.
— Вот что, Джек Бестон. Хочу вам вопрос задать.
Это привлекло его внимание. Никто на станции Джеком Бестоном его не звал. Для немногих он был Джек, для остальных сэр. Он знал, что за глаза его зовут Людоедом, но ему было наплевать.
— Вопрос? Какой вопрос? — подозрительно спросил Джек.
— Почему вы проектом СЕТИ занимаетесь?
— Идиотский, безмозглый вопрос. У меня нет времени с вами в игрушки играть.
— Я бы хотела получить ответ. Вы большую часть своей взрослой жизни в проекте «Аргус» работаете. Что вы надеетесь из этого извлечь? Пусть это будет только одно желание. Какое оно?
Зеленые глаза сузились. Джек Бестон ничего не сказал.
— Желать можно было бы самых разных вещей, — продолжила Милли. — Свое собственное желание я знаю. Я знаю, почему я покинула Ганимед и присоединилась к вашему проекту на станции «Аргус». Даже если бы мы не нашли сигнал — а я не уверена, что ожидала когда-либо его найти, — я наслаждалась интеллектуальным вызовом. А если бы мы все-таки нашли сигнал, это привело бы к самому потрясающему открытию в истории человечества. Открытию не менее великому, чем открытие огня или усвоение методов сельского хозяйства.
Джек Бестон открыл рот, чтобы заговорить, но не издал ни звука.
А Милли продолжила:
— И мы действительно нашли сигнал. — Припоминая момент убежденности, когда ей стало ясно, что «там что-то есть», она снова почувствовала мурашки на спине. — В первые дни после регистрации мне показалось, что главное мы проделали. Я подумала, что самая тяжелая работа закончена. Но я ошибалась, верно?
Джек кивнул.
— Регистрация лишь призывает к терпению. Самая трудная часть — интерпретация, понимание внеземного, чуждого разума.
— Вы об этом знали. Возможно, вы всегда об этом знали. Но я не знала. Теперь регистрация пройдена — а также и подтверждение. Осталась только интерпретация. Когда мы занимались регистрацией, вполне разумно было предпринимать параллельные усилия — даже соревновательные усилия. Не происходило никакого дублирования, поскольку мы проделывали обзор всего неба, а Филип вложил деньги в целевой поиск.
Но теперь мы уже все это прошли. У нас есть сигнал. Осмысление его и достижение той точки, когда мы сможем на него ответить, потребует чудовищно масштабных усилий. Работы хватит для всех, причем на многие и многие годы. Совместной работы, не соревновательной. Я знаю, сотрудничество — новая для вас идея, а потому вот вам мой вопрос: вы трудитесь днем и ночью, потому что хотите оказаться способны прочесть послание со звезд? Или Джек Бестон главным образом работает за тем, чтобы победить Филипа Бестона и тем самым доказать, что он лучше своего братца-ублюдка?
На лице Джека ровным счетом ничего не отразилось.
— Мне следовало прислушаться к Ханне Краусс, — сказал он. — Она сказала, что с вами будут проблемы. Она была права.
— Проблемы возникли из-за того, что я спросила вас, чего вы хотите от жизни?
— Чего я хочу, не ваше дело. Вы уволены, Милли Ву. Ноги вашей больше на станции «Аргус» не будет.
— Вот это правильно. Избавляйтесь от всех, кто пытается повернуть вас лицом к правде. Вы думаете, мне интересно, где я живу или на кого работаю? — Милли уже чувствовала свою эмоциональную заряженность несмотря на твердое намерение этого избежать. — То, чего мы пытаемся добиться, и люди, с которыми мы работаем — вот что имеет значение. Я скучаю по Ханне, скучаю по Саймону Биттерсу, Лотте Дейнс и Арнольду Рудольфу. Бог мой, я даже по вам скучаю. Только не спрашивайте меня, почему. Но то, что мы пытаемся сделать, куда важнее любых личных чувств. И наша работа продолжится независимо от того, где буду я или где будете вы. Она будет продолжаться, даже если мы оба умрем.
Джек молча на нее глазел.
— Это верно. Потребности проекта превосходят потребности любого отдельного индивида.
— Включая вас.
— Включая меня. Ладно, я слишком остро отреагировал. Вы не уволены. Но вам следует несколько дней отдыха взять. Вы перенапряглись и переутомились, и вы также слишком остро реагируете.
Прежде чем Милли успела послать его подальше, как он того заслуживал, Людоед добавил:
— Хорошенько поешьте и выспитесь. Это не предложение, Милли Ву. Это приказ. Обо всем остальном мы после поговорим.
И образ Джека исчез, вынуждая Милли кричать в пустой экран:
— Мудак, тварь надутая! Сукин сын! Ублюдок самый натуральный, куда там братцу! И нечего мне приказывать! Я на вас, Джек Бестон, больше не работаю!
Тут Милли посмотрела на свои ладони, лежащие на столе. Они тряслись. Она чувствовала, что внутри у нее все тоже трясется.
Хорошенько поешьте и выспитесь? Славная шутка. Если бы Милли в таком состоянии попыталась поесть, то подавилась бы первым же куском. Вопрос о сне вообще не стоял.
Милли была слишком возбуждена даже для того, чтобы спокойно сидеть. Стены ее комнаты, обычно такой скромной и уютной, теперь словно бы на нее сходились. Старые гравюры Дюрера и Эшера, которые Милли захватила с собой со станции «Аргус» и развесила здесь для своего удовольствия, скорее раздражали, чем радовали. Она вспомнила о том, что ей сказала Ханна Краусс вскоре после прибытия Милли в юпитерианскую точку Л-4. Профессиональными угрозами математиков, логиков и криптоаналитиков были депрессия, безумие, паранойя и самоубийство.
С депрессией Милли еще в подростковом возрасте боролась. Выходом в те годы был не отдых, а физическая активность и смена умственного фокуса.
Милли натянула на себя спортивный костюм и быстро направилась к ближайшему входу на свободно-скоростную дорожку. Прямо на ходу она поставила перед собой практическую проблему. Прошлая ночь началась в комнате командного центра Сети Головоломок в секторе 291, глубоко на уровне 147. А закончилась в изоляторе научно-исследовательского центра у самой поверхности на уровне 4. Сегодняшнее собрание с Совой в качестве его председателя логичным образом должно было состояться в одном из этих мест. Милли хотелось избрать такой маршрут своего моциона, который позволил бы ей максимально быстро добраться и туда, и туда.
Большинство людей в подобных случаях консультировалось с главным маршрутным плановиком, обеспечивая себе оптимальные маршруты между любыми парами уровней и секторов внутри Ганимеда. Милли этого делать не хотела. Ей требовалось на что-то отвлечься. Войдя на свободно-скоростную дорожку, Милли побежала трусцой мимо десятков людей, упражняющихся там тренировки или удовольствия ради. Прямо на ходу она визуализировала и стала держать в уме замысловатую сеть вертикальных и горизонтальных маршрутов, к которым у свободно-скоростной дорожки имелся доступ. Когда приглашение поступит, Милли потребуется в темпе переместиться из своего текущего местоположения туда, где Сова будет проводить собрание.
Она равномерно бегала почти час, ощущая, как внутреннее возбуждение постепенно спадает. Мозг Милли благодаря пробежке перешел в приятное состояние эндорфинного утешения, и ей даже стало досадно, когда приемник настойчиво загудел.
— Слушаю?
Раздался голос не Совы, не Алекса Лигона и даже не кого-то, кого она знала. Он сказал:
— Заинтересованные стороны должны собраться в экспериментальном центре «Лигон-Индустрии», уровень двадцать второй, сектор сто восемнадцатый.
Милли мысленно выругалась. Собрание должно было состояться далеко от тех мест, к которым она планировала стремительный маршрут. В экспериментальном центре «Лигон-Индустрии» Милли никогда не бывала; откровенно говоря, она даже никогда о нем не слышала.
Милли устремилась к ближайшему выходу со свободно-скоростной дорожки и быстро проскочила выходную камеру. Вообще-то так делать не полагалось. В результате у выходного процессора не оказалось достаточно времени, чтобы закончить свою работу. Пот с тела и одежды Милли был удален, однако температура ее наружных покровов по-прежнему осталась существенно выше нормы. Пока она звонила главному плановику и просила обеспечить ее маршрутом к уровню 22, сектору 118, на теле выступил новый пот.
Впрочем, когда Милли прибыла к экспериментальному центру, сразу же стало ясно, что пот непосредственной проблемы не составит. Дежурный Факс второго уровня ввязался в нешуточную перепалку — насколько Факсу вообще было позволено ввязываться в перепалки — с какой-то женщиной.
— Я не мисс Блум, ты, жертва броуновского движения. — Женщина, яростно спорящая с Факсом, была тощая, рыжеволосая и предельно стервозная. — Клякса электронная. Десять раз тебе сказала — доктор Блум. И если «Лигон-Индустрия» может среди ночи без разрешения в мою лабораторию вломиться, будь я проклята, если мне здесь пройти нельзя. А ну пропусти.
— Прошу прощения, мисс Блум, но у меня нет оснований вас пропускать.
— Ах, так? Прочь. Исчезни. Я требую Факс пятого уровня.
— Очень хорошо, мисс Блум.
Милли сделала шаг вперед.
— Доктор Блум? Меня зовут Милли Ву. Я одна из тех людей, которые прошлой ночью в ваше учреждение прошли.
Женщина повернулась к ней.
— В самом деле? А кто сказал, что вам можно?
— Никто. Но я, пожалуй, смогу вам помочь. — Милли повернулась к Факсу, который, предпринимая попытку воззвать к версии пятого уровня, колебался в своих контурах. Прямо сейчас он казался персоной неопределенного пола и возраста. — Меня зовут Милли Ву. Думаю, у меня есть полномочия посетить это собрание.
Образ Факса застыл.
— Совершенно верно, мисс Ву. Вы можете войти. — Двустворчатые двери за спиной у Факса раскрылись.
— Со мной моя коллега, доктор... — Милли повернулась к другой женщине.
— Блум. Вальния Блум.
— Моя коллега, доктор Вальния Блум. Мы обе должны посетить это собрание. И мы обе требуем доступа.
— Очень хорошо. — Факс кивнул. — Я объявлю о вашем прибытии и передам имена. Милли Ву и доктор Вальния Блум. Следуйте стенным указателям.
Две женщины вместе двинулись вперед. Когда они прошли двустворчатые двери, Вальния Блум сказала:
— Думаю, мне следует вас поблагодарить. Но я хочу знать, что за дьявольщина прошлой ночью происходила. По возвращении в лабораторию я обнаружила, что на меня возложено обвинение в несанкционированном использовании корабля класса «муха» и скутера «москит». «Муха» пропала, а «москит» с двумя пассажирами на борту был подобран медицинским судном, следующим по неотложному вызову. Капитан ЛВС «Ахиллес» позвонил мне, спрашивая, что я сделала с его старшим помощником. Я узнала о том, что ночью в мое учреждение незаконно проникли какие-то люди. А что хуже всего, человек, находившийся на моем попечении, погиб — и мне до сих пор не предложили ровным счетом никаких объяснений по поводу происходящего. Потребовались колоссальные усилия с моей стороны, чтобы я по крайней мере узнала о проведении здесь этого собрания.
— Поверьте, доктор Блум, я бы хотела иметь ответы, но у меня их нет. Некоторые из них нам были обещаны сегодня. Вот почему я здесь.
— Лучше бы нам хоть какие-то получить. Иначе тут на ковре будет море крови и куча костей.
Никакого ковра там не оказалось, а лишь грубый и стойкий к коррозии настил научно-исследовательской лаборатории. Впрочем, смысл Милли уловила. Вальния Блум была сейчас там, где Милли всего два часа тому назад находилась. У нее уже все главные схемы горели.
Когда что-то собиралось вот-вот рвануть, лучше было не лезть под ноги. А потому Милли держалась за Вальнией Блум, пока они, согласно подсвеченным стенным указателям, следовали по коридору, проходили еще одни двустворчатые двери и появлялись в длинном зале, заполненном аппаратурой, совершенно Милли незнакомой.
Зато группу людей, собравшихся в дальнем конце зала, она хорошо узнала. Алекс Лигон, напарник Милли по совершенному прошлой ночью незаконному вторжению, был там. Женщина, Магрит Кнудсен, которую Алекс охарактеризовал как свою начальницу и как очень высокопоставленного члена ганимедского правительства, также там присутствовала. И Бенгт Суоми, поразительно похожий на Мефистофеля со своими темными бровями и задумчиво-мрачным лицом. Наконец, над всеми упомянутыми черной горой высился Великая Сова. Он очень внимательно вглядывался в какое-то затейливое устройство, водруженное на лабораторный стол.
Все заботы, какие имелись у Милли касательно личной свежести, мигом испарились. На Сове было то же самое похоронное одеяние, что и прошлой ночью, причем он явно в нем спал или того хуже. Милли он наградил лишь легким кивком, а вот ее спутница удостоилась его пристального внимания.
— Доктор Блум?
— Да. — Вальния Блум неотрывно на него глазела. — Я уже где-то вас видела — или, по крайней мере, вашу фотографию. Не участвовали ли вы несколько лет тому назад в исследованиях на Европе?
— Данное высказывание можно описать как истинное. Меня зовут Свами Савачарья. Должен принести вам искренние извинения. Прошлой ночью мы без разрешения вторглись в ваш научно-исследовательский центр.
— Но почему вы не попытались это разрешение получить? Со мной не так сложно связаться.
— Да, мы этого сделать не попытались. Существовали, однако определенные смягчающие обстоятельства. Мы в то время считали, что для предотвращения невообразимой катастрофы необходимы немедленные и стремительные действия. По причинам, которые мне до сих пор неясны, мы ошиблись, однако основания для нашей тревоги вскоре станут вам очевидны. Вначале, однако, я бы хотел предварить наглядную демонстрацию заявлением. И если оно поначалу покажется вам отступлением от темы, пожалуйста, потерпите.
— Говорите. Я буду слушать — пять минут.
— Этого будет вполне достаточно. Позвольте мне начать с одного признания. Несмотря на то, что очень многие склонны так полагать, я не идеален. У меня есть личная слабость. Много лет я был страстным искателем и коллекционером реликтового оружия, оставшегося от Великой войны. Данные изыскания имели определенный успех... — Тут Сова вопросительно взглянул на Магрит Кнудсен, которая немного поколебалась, затем кивнула. — Однако периодически возникали соблазнительные намеки на нечто гораздо большее, нежели то, что мы уже обнаружили. Одной из таких вещей являлся легендарный Кладезь, полный список всего оружия, разработанного вооруженными силами Пояса. Никакого следа Кладезя никогда найдено не было. Многие сомневаются в его существовании, хотя у меня остаются надежды. Еще одной неоткрытой страной было так называемое «абсолютное оружие», инфернальное устройство, предназначенное не для того, чтобы выиграть войну, а для того, чтобы погубить все живое в Солнечной системе — и победителей, и побежденных.
Реальность подобного оружия ставилась под вопрос — в том числе до недавних пор и мной. Но затем, следуя весьма окольным маршрутом, я наткнулся на свидетельство того, что женщина по имени Надин Селасси не умерла, как раньше считалось, незадолго до конца Великой войны. Она являлась гениальной разработчицей оружия Пояса. Именно она создала ракеты типа «искатель» и, как предполагается, разработала оружие возмездия, которое должно было сделать Солнечную систему «темнее дня». Стало ясно, что Надин Селасси все-таки умерла, но перед этим она и, вполне возможно, ее абсолютное оружие, бежали с Пояса и отправились на Марс, а оттуда, скорее всего, на Землю. С ней были маленькая девочка и маленький мальчик. Девочка умерла, но мальчик выжил. Возможно, Надин Селасси доверила ему природу изобретенного ею оружия. А возможно, не доверила. Так или иначе, мальчик вырос и стал весьма неординарным молодым человеком. Его звали Себастьян Берч.
Перебивая Сову, Вальния Блум насмешливо фыркнула.
— Это полная чушь. Я знаю Себастьяна Берча. Вернее, знала. Если ваши смехотворные обвинения вынудили его бежать с Ганимеда и совершить свой смертельный нырок к Юпитеру, я сделаю все возможное и невозможное, чтобы вас обвинили в убийстве.
— Нет, доктор Блум, я подобной роли не играл. Все мои действия предыдущей ночью были нацелены на то, чтобы не позволить Себастьяну Берчу покинуть Ганимед. Видите ли, у меня возникло убеждение, что он нес с собой секрет абсолютного оружия Надин Селасси. Присутствие Себастьяна Берча на Юпитере, не сомневался я, полностью уничтожило бы жизнь во всей Солнечной системе. У меня на уме имелся некий вид механизма воспламенения, который обратил бы планету, представляющую собой преимущественно водород, в колоссальную бомбу, использующую водородно-гелиевую термоядерную реакцию. Однако обсуждение с доктором Суоми вывело меня из этого заблуждения.
Сова наклонил голову в сторону долговязого главного научного сотрудника «Лигон-Индустрии», который, точно нетерпеливый аист, горбился над лабораторным столом.
— Доктор Суоми в исключительно тактичной форме указал мне на то, что хотя у меня есть собственные сферы компетенции, в некоторых научных областях я форменный идиот. Ни один известный науке метод не может вызвать термоядерную реакцию на Юпитере. Моя идея требовала того, чтобы в последние недели Великой войны Надин Селасси разработала не просто новое оружие, а целую новую физику. Это было не просто невероятно. Это было невозможно.
Однако, прежде чем я смог успокоиться, Бенгт Суоми послал мне результаты одного позднего теста, которые поначалу озадачили и его, и меня. Теперь он собирается повторить для нас с вами этот эксперимент, причем в такой форме, когда легко будет увидеть, что происходит. Доктор Суоми, не будете ли вы так любезны?
— Безусловно. Наблюдайте внимательно. — Суоми выступил вперед и показал всем то, что казалось пустым стеклянным цилиндром с металлической затычкой в верхнем конце. Затем он повернул этот солидный, полметра в длину и почти столько же в ширину, цилиндр ловким жестом фокусника, который никак не вязался с его похоронным обликом. Рука ученого была длинной и тощей, и Милли вдруг поняла, что мысленно слышит фразу: «Как видите, в рукавах у меня ничего нет». Она тут же постаралась подавить неуместную ассоциацию. Это был вопрос жизни и смерти, а не повод для шуток.
— Вы можете заметить, — продолжил Суоми, — что этому цилиндру как будто недостает содержимого. Это отнюдь не так. Данный цилиндр содержит две вещи. Прежде всего, водород, под низким давлением. Кроме того, на дне цилиндра имеется примерно сотня маленьких сферических узелков, взятых из тела Себастьяна Берча.
— Что? А ну-ка дайте мне посмотреть. — Вальния Блум решительно прошагала вперед и попыталась вырвать цилиндр из руки Суоми.
— Доктор Блум, узелки слишком малы, чтобы увидеть их невооруженным глазом.
— Я это лучше вас знаю. Я месяцами с Себастьяном Берчем работала. На самом деле я хочу знать, где вы, черт побери, эти пробы взяли.
Бенгт Суоми посмотрел на Сову. Сова повернулся к Алексу Лигону. Алекс Лигон с видом самым что ни на есть преступным, как показалось Милли, промямлил:
— Не уверен, но думаю, что они поступили из медицинской тестовой лаборатории на орбите Земли.
— В самом деле? Что ж, это маловероятно, но возможно. — Вальния Блум вручила цилиндр обратно Бенгту Суоми. — По этому поводу я парой-другой слов с Кристой Мэтлофф обменяюсь.
Алекс Лигон постарался максимально слиться с фоном, а Суоми продолжил:
— Здесь у нас имеет место идеально стабильная ситуация. Водород — и узелки, составленные из неких неорганических материалов, сосуществующих без того, чтобы вступать в любого рода химическую реакцию. — Он подступил к лабораторному столу. — Теперь я помещаю цилиндр на фиксированный стенд и даю поршню свободно двигаться.
Дно цилиндра точно подошло к серебристому кольцу. Металлическая вставка на его верхнем конце идеально соответствовала ручке с круглым наконечником, которая торчала из большой серебристой штуковины яйцевидной формы.
— Я могу управлять движениями поршня вверх-вниз при помощи вот этого колеса, уменьшая или увеличивая таким образом давление внутри цилиндра. Обратите внимание, что значение остается стабильным, и в данный момент мы имеем давление существенно меньше килограмма на квадратный сантиметр. По сути, необходимо прикладывать направленное вверх усилие, чтобы удержать поршень на месте. Теперь я предлагаю опустить поршень. Внимательно следите за манометром.
Суоми взялся за колесо сбоку прибора и принялся его поворачивать. Поршень медленно, но заметно опускался. Показание манометра так же медленно увеличивалось.
«Ну и откровение, — подумала Милли. — Давление обратно пропорционально объему. Водород ведет себя именно так, как предполагается вести себя идеальному газу. Выходит, я черт знает откуда сюда неслась, потная и вонючая, чтобы за демонстрацией закона Бойля-Мариотта пронаблюдать?»
Поршень продолжал опускаться. Давление внутри цилиндра в точной пропорции поднималось. Оно достигло нескольких килограммов на квадратный сантиметр, и Милли уже готова была заключить, что Бенгт Суоми и Великая Сова дружно с ума сбрендили, когда произошла внезапная перемена.
Давление на манометре упало до нуля. В то же самое время поршень быстро пошел вниз. Вскоре свободного пространства на дне цилиндра вообще не осталось.
— Зримая аномалия, совершенно определенная аномалия, — заметил Бенгт Суоми. — Объем падает до исчезающе малого значения, но то же самое и давление. Что же произошло с нашим идеальным газом, давление которого обратно пропорционально его объему?
Он сделал эффектную паузу. Милли решила, что Суоми не просто напоминает фокусника, а что он такой и есть. Ученый из демонстрации не иначе как цирковой номер устраивал.
— Все вполне очевидно, — сказала она. — С водородом произошла фазовая перемена. Газ перешел в жидкость или в твердое вещество. Отношение давления к объему уже неприменимо. У вас там крошечный объем вещества и никакого давления.
Милли тут же поняла, что попала в точку, поскольку Суоми мрачно подтвердил:
— Это верное заключение. Действительно, произошел фазовый переход. Содержимое цилиндра перешло из обычной формы газообразного водорода в гораздо более плотную форму. Фазовая перемена произошла по всему объему газа почти мгновенно, причем узелки явно послужили каталитическим агентом для конденсации. Именно это наши эксперименты и выявили. Но в чем была важность данного явления? Я не смог усмотреть здесь никакой связи ни с «абсолютным оружием», ни с любым другим оружием. И мой персонал тоже. Чтобы распутать загадку, потребовался тонкий ум Свами Савачарьи.
Суоми поклонился Сове, а тот перехватил у него эстафетную палочку и продолжил:
— Я сформировал ясную мысленную картинку, но не знал, как просчитать последствия. Себастьян Берч отличался навязчивым интересом к облакам Юпитера и Сатурна. Тогда я спросил себя, что случится, если узелки, подобные тем, что были обнаружены в теле Себастьяна Берча, будут выпущены в верхние слои атмосферы газового гиганта. Поначалу никакого взаимодействия не будет. Как мы только что видели, узелки не оказывают никакого воздействия на водород, находящийся под низким давлением. Однако сами узелки плотные. Они будут стремительно падать сквозь наружные планетарные слои к тем регионам, где давление выше. И там уже будут иметь место немедленные и страшные последствия. Фазовая перемена, которую мы только что наблюдали, произойдет и с огромной скоростью распространится по всей атмосфере. Водород в новом фазовом состоянии займет гораздо меньший объем. Юпитер катастрофически сожмется, образуя плотную сферу всего лишь в малые доли процента от своего нынешнего размера.
После этого фазового перехода мы получим значительно меньший Юпитер. Однако масса планеты останется той же самой, а следовательно, ее гравитационное воздействие никак не изменится. Ганимед, Европа и другие спутники, никак фазовым переходом не затронутые, продолжат движение по своим орбитам. Так что же произойдет? Я попытался заглянуть внутрь темного разума Надин Селасси и странным образом уверился в том, последствия непременно будут — причем ужасные. Но какими именно они окажутся? Этого я не мог сказать. В данном пункте мне опять потребовалась помощь превосходного эксперта.
Сова взглянул на Бенгта Суоми и вопросительно поднял брови. Тут Милли пришла к еще одному заключению. Раньше она даже в мыслях не имела ничего подобного о Сове, но где-то в глубинах этого человека сидел такой же великий актер, что и в Бенгте Суоми. Оба они обожали свое представление. И знали, что публика у них на крючке.
Следующая фраза Суоми это подтвердила.
— Давайте заглянем в прошлое, — предложил он. — Порой старые теории находят свое применение. В течение девятнадцатого столетия возраст Солнца много дискутировался. Биологам и геологам требовалось много миллионов лет, чтобы природные процессы произвели необходимый эффект. Физики, с другой стороны, не могли представить себе ничего, что обеспечило бы Солнцу такой долгий срок жизни. Наконец Кельвин и Гельмгольц выдвинули предположение. Так уж получилось, что оно было неверным, но имело смысл. Они предположили, что Солнце остается горячим, потому что постоянно сжимается в размере. На протяжении этого медленного коллапса гравитационная потенциальная энергия преобразуется в энергию тепловую. Этой энергии должно хватать, чтобы поддерживать Солнце сияющим и горячим в течение многих миллионов лет. Примерно то же самое происходит, когда звезда внезапно коллапсирует. Высвобождается громадное количество энергии — достаточное, чтобы взрывом выбросить наружные слои звезды далеко в космос.
Теперь рассмотрим нашу ситуацию. Если весь водород на Юпитере подвергнется внезапному фазовому переходу в более плотную форму, планета сожмется до тысячной доли ее нынешнего размера. Последует гигантское высвобождение гравитационной потенциальной энергии. Мы увидим, как Юпитер коллапсирует, но в то же самое время возникнет вспышка достаточно яркая, чтобы Солнце показалось тусклым. На самом деле мы увидим всего лишь миллисекунду этой перемены, поскольку Ганимед и все остальные спутники мгновенно станут обгорелыми угольями. Именно таким было абсолютное оружие Надин Селасси. Действие этого оружия было основано не на расщеплении атома или термоядерной реакции, а на высвобождении планетарной гравитационной энергии. Данный коллапс не станет стабильным — при вызванным им температурах фазовый переход стремительно пойдет в обратную сторону. Но эта перемена произойдет слишком поздно, чтобы спасти хоть одно живое существо от Земли до облака Оорта.
— Надин Селасси была безумна, — удивленным тоном заключила Магрит Кнудсен. — Она хотела абсолютно со всеми покончить.
— О да. — Сова с предельно довольным видом кивал. — Такова была ее финальная месть. Во всей этой истории трудно ощутить какое-либо сочувствие к Надин Селасси. Наше сочувствие должно адресоваться Себастьяну Берчу. Совершенно очевидно, что он не располагал никакой свободой в отношении своих действий. Ввиду проделанной Надин Селасси модификации его мозга и особой психологической обработки они был принужден искать смерти внутри атмосферы Юпитера или Сатурна. Выяснилось, однако, что Надин Селасси ошиблась. Где-то в своих вычислениях она допустила фатальный просчет. Смерть Себастьяна Берча, к счастью для всех нас, не возымела результатом уничтожение всей жизни в Солнечной Системе. Но сам Себастьян Берч...
— Нет, — вдруг сказала Вальния Блум. И, когда все на нее воззрились, добавила: — Надин Селасси не ошиблась.
— Но мы живы, — возразил Бенгт Суоми. — А она намеревалась уничтожить все человечество. Она допустила ошибку.
— Нет, не допустила. Мы живы, потому что нам повезло. — Вальния Блум подошла к прозрачному цилиндру. — Эти узелки, плюс еще немногие в учреждении Кристы Мэтлофф на орбите Земли, должны быть единственными, какие еще существуют. Все узелки в теле Себастьяна Берча были разрушены и удалены в процессе операции промывки. Окончательная проверка, чтобы убедиться в том, что промывка закончена, была проведена всего пару дней тому назад. А вот если бы он до этого сумел добраться до корабля и полететь на Юпитер...
— Нас бы здесь не было, чтобы его действия обсуждать. — Сова испустил могучий вздох облегчения. — Счастливый результат и поучительный урок. Удаление узелков из тела Себастьяна Берча: вот о каком важнейшем факте мы не осознавали. «Против невежества сами боги бороться бессильны». Вот так.
Он казался совершенно удовлетворен. Тогда заговорила Магрит Кнудсен, властно и настойчиво:
— О том, как вам повезло, вы сможете после поговорить. Разве вы не осознаете всей опасности? Я немедленно же распоряжусь. Все оставшиеся узелки во всей Солнечной системе должны быть найдены и уничтожены. Если я правильно вас поняла, один-единственный такой узелок, брошенный в атмосферу одной из внешних планет, запустит необратимую реакцию, которая со всеми нами покончит. Начнем мы прямо отсюда. — Она прошла вперед и схватила цилиндр, невзирая на протестующие жесты Бенгта Суоми. — Я беру на себя ответственность. Доктор Блум, я хочу, чтобы вы немедленно связались с медицинским учреждением на орбите Земли. Все узелки, какие они только смогут найти, должны быть сосчитаны и помещены в изолятор самого высокого уровня. Там они будут храниться, пока мы не договоримся о безопасном способе их утилизации. Кто руководил операцией промывки?
— Гарольд Лониус.
— Я этой фамилии не знаю, но хочу, чтобы вы пошли и как можно скорее его нашли. Скажите ему, что независимо от его текущих занятий ему поручено особое задание, о котором он должен докладывать непосредственно юпитерианскому правительству. Нам необходимо знать, что именно он проделал и как он это проделал. Он больше ни с кем не должен этого обсуждать.
— Он обязательно обо всем доложит. Он наш лучший специалист.
И Вальния Блум поспешила прочь. А Магрит Кнудсен подступила к Сове.
— Свами Савачарья, вы гений, но я вас когда-нибудь обязательно убью. — Она развернулась так, чтобы обращаться ко всем в помещении. — Я собираюсь стать среди всех вас крайне непопулярной. Я знаю, что у вас имеется другая работа, которой вы хотите заняться, но эта имеет абсолютный приоритет. Мы должны услышать обо всем, что вы знаете, думаете или даже подозреваете. Обо всем, что имеет отношение к делу. Я заранее извиняюсь, но вас будут гонять в хвост и в гриву, пока вы не пожалеете о том, что не остались в постели и на это собрание пришли. Если кто-то еще спросит, что стряслось, вы будете молчать как пленные партизаны. Всех интересующихся отсылайте ко мне. Есть вопросы?
Сова набычился. Алекс Лигон осторожно спросил:
— А мои предсказательные модели...
— Какое-то время без вас обойдутся. Кейт Лонакер и Оле Педерсен всегда на посту. Как я припоминаю, даже в вашем худшем сценарии человечество половину столетия протягивало. А с абсолютным оружием Надин Селасси мы чуть было на скапутились вчера и запросто можем сделать это завтра. В любом случае, я не требую, чтобы мы совсем бросали другую работу — просто эта должна иметь высший приоритет. Что-то еще?
Милли так и подмывало спросить о проекте СЕТИ, но она придержала язык. Ей требовалось еще раз поговорить с Джеком Бестоном. Милли не была уверена, хочет ли она восстановить их любопытные отношения дружбы-вражды. Вчера сигнал СЕТИ и Джек были самыми важными вещами в ее вселенной, но то, что сегодня сказали Сова и Бенгт Суоми, возымело свой эффект. Вчера, в то самое вчера, когда сигнал СЕТИ значил так много, Милли чуть было не погибла. Причем так, что только на том свете она бы об этом узнала. Или бы вообще не узнала. Жизнь, такая огромная, вдруг сделалась предельно хрупким имуществом, деликатной загадкой, которая могла исчезнуть так же случайно и необъяснимо, как и появилась.
Милли не сказала ни слова, но Магрит Кнудсен прочла выражение ее лица. И улыбнулась.
— Бывают такие дни, моя милочка. Вам лишь следует надеяться, что вы еще очень много их увидите. — Затем Магрит Кнудсен снова повернулась к Сове. — Еще одно. Я знаю, как страстно вы любите потерянное оружие Великой войны собирать. Я этому вполне симпатизирую и обычно я это одобряю. И я могу представить себе, что вы говорите себе примерно следующее: если бы я только смог заполучить несколько узелков из тех, что Надин Селасси разместила в Себастьяне Берче — пусть хоть один узелок, — это была бы самая чудесная военная реликвия, какой любой коллекционер во все времена мог рассчитывать владеть. И я так славно запакую, изолирую эти узелки и стану хранить их в таких потаенных глубинах Совиной Пещеры, что они не будут ни для кого опасны. Я никогда никому не упомяну о том, что они у меня есть, и они по-прежнему будут оставаться только моими. Так вот, Сова, по поводу такой линии мысли я могу сказать только одно. Не смейте ей следовать. Даже если ваш изощренный ум уже ищет способ заполучить еще немного узелков, не делайте этого.
— Очень хорошо.
— Это надо понимать как настоящее «да»? Как обещание, данное лично вами лично мне?
— Полагаю.
— Полагаете?
Сова был на полметра выше Магрит и по меньшей мере вчетверо ее тяжелее. Она стояла перед ним, держа ладони на бедрах, пока он хмурился, поджимал губы, пыхтел, раздувал щеки и всем своим видом изображал муки адовы.
Наконец Сова сунул руку в карман своей мятой рубашки и хорошенько там пошарил. Рука появилась обратно с огромной кучей всевозможного мусора. Милли узрела какие-то бумажки, камешки, разъем интерфейса, крохотную электронную линзочку. Все это было склеено воедино комьями леденцов. Двумя пальцами другой руки Сова потянулся в самую середину всей этой пакости и аккуратнейшим образом изъял оттуда закупоренную металлическую пробирку пару сантиметров шириной. Затем он передал ее Магрит.
Сделав это, Сова испустил вздох умирающего кита и сказал:
— Существует далеко не один-единственный способ убить человека, Магрит Кнудсен. Примите этот контейнер. А также мое торжественное обещание.

35.
КОНЕЦ И ВНОВЬ НАЧАЛО

Сова плавал в ванне. Глаза его были закрыты, и только лицо, да остров округлого брюха показывались над поверхностью. Он даже одежду не потрудился снять. Либо примитивные очистители будут достаточно умны, чтобы распознать ее и проигнорировать, либо они сожрут ее вместе со всеми следами сальной грязи на огромной туше Свами Савачарьи.
— Наконец-то покой, — прошептал Сова. — Или, по крайней мере, временная иллюзия покоя, которая суть все, на что мы можем надеяться.
Он обращался к потолку, откуда на него хмуро взирал Морд. Чистая одежда огромными черными занавесками висела сбоку от ванны. Ванная комната, на самом нижнем жилом уровне, была во всех прочих отношениях лишена сантехники. Конечно, ее и сравнивать было нечего с тем подлинным святилищем, что имелось в Совиной Пещере, но ничего лучшего Ганимед предложить просто не мог. До того, как адресованная Магрит Кнудсен просьба Совы об отбытии на Пандору будет одобрена, этой ванной предстояло худо-бедно ему послужить.
— Разумеется, иллюзия покоя возможна лишь какое-то время, — продолжил Сова, — ибо все трудные вопросы остаются. Вчерашние неотложные дела смели их в сторону, однако они вскоре вернутся. Алексу Лигону недостает силы воли, зато он обладает пытливым умом и настойчивым темпераментом. Он продолжит исследовать беспорядочное поведение своих предсказательных моделей. И очень быстро придет к пониманию того, что Невод является источником изменчивости его результатов.
И далее, есть еще сбой Невода. Он, как известно, сам за собой следит и сам себя исправляет. Как же он мог прекратить всю работу, по всей Солнечной системе, на целых семь минут? Невозможно предположить, что на протяжении всего этого периода Невод был отключен. Если учесть, что его скорость и возможности параллельной обработки выходят за пределы человеческого понимания, какая задача могла привлечь внимание Невода в течение этого интервала интроспекции? А также — как можно объяснить, что данный интервал случился именно в то время?
Сова лежал молча, пока Морд наконец тихим голосом не произнес:
— Полагаю, у вас есть ответы на эти вопросы.
— У меня есть теории, но не уверенность. — Сова открыл глаза. — Как вам известно, одно из моих коренных убеждений заключается в том, что не существует такой вещи, как уверенность. Существуют лишь разные степени неуверенности. Однако, я бы желал предложить вам свои размышления.
— Это может стать интересно. — Морд странным образом был сдержан, и его голосу недоставало обычной саркастической остроты.
— Тогда я открою вам последовательность моих мыслительных процессов, пусть даже они покажутся весьма обрывочными и несвязными. — Сова изучил хмурую физиономию Морда и продолжил: — Меня интересуют странности всех сортов. Вы об этом знаете и вы сделали немалый вклад в мой список «четыре-сигма». Все, связанное с Надин Селасси, входило в этот список и привело нас — правда, с запозданием, и здесь надо лишний раз поблагодарить Вальнию Блум — к Себастьяну Берчу.
Надин Селасси и ее абсолютное оружие стали главным фокусом моей работы. Я оказался введен в заблуждение тем, что можно назвать посвященностью одному-единственному вопросу. Я искал одной трактовки, которая объяснила бы все аномалии — для конгломерата столь сложного, как вся совокупность человеческих дел и операций Солнечной системы. Тем не менее, даже в своей слепоте я отметил определенные особенности, которые могли не иметь никакого отношения к Надин Селасси и наследию Великой войны. Поразительное их число вращалось вокруг темы внеземного разума. Естественно, со времени открытия аномалии Ву-Бестона повсюду шли разговоры о разумных инопланетянах. Однако многие из слухов, шепотком и заявлений, лишенных конкретного источника, предшествовали открытию Ву-Бестона.
Что же происходило? Быть может, некоторые новостные инфостудии внезапно развили у себя способность к предсказанию? Я поместил данное предположение на максимально высокий уровень невероятности и принялся искать — причем безуспешно — какое-либо другое объяснение.
Однако инопланетяне проявлялись и в других местах, не только в среде инфостудий. Алекс Лигон разработал предсказательную модель, которая, чтобы прогоняться в самом своем подробном режиме, требовала всех возможностей Невода. Лигон множество раз ее прогнал. Результаты показали, что все люди вымирают и исчезают из Солнечной системы менее, чем через столетие. Однако, стоило ему только прогнать свою модель в интерактивном режиме, присутствие инопланетян открылось ему включенным во многие высоковероятностные варианты будущего. Для этого у Лигона объяснения не нашлось. И по-прежнему не находится.
Далее, одна из сотрудниц станции «Аргус» в юпитерианской точке Л-4 обнаружила радиочастотный сигнал. Находка Милли Ву была быстро подтверждена группой в юпитерианской точке Л-5 как имеющая экстрасолнечное происхождение. Я спросил себя, не мог ли подобный «экстрасолнечный» сигнал каким-то образом быть сфабрикован? Я заключил, что это невозможно, если только соответствующая работа не началась задолго до Великой войны.
— Такое трудно себе представить, — заметил Морд. — У людей были другие вещи на уме.
— Я пришел в точности к такому же выводу. Следовательно, я возжелал исследовать сигнал СЕТИ лично — возжелал насколько, чтобы покинуть Пандору ради Ганимеда и присоединиться к группе Сети Головоломок, работающей над возможной интерпретацией сигнала.
Но прежде чем я уехал, события приняли неожиданный и весьма озадачивающий оборот. В то время, когда доступ к Неводу оказался заблокирован внешним вмешательством, Алекс Лигон как раз встречался со мной в Совиной Пещере. Он прогнал свою предсказательную модель, используя компьютерную среду Цитадели на Пандоре. Лигон ожидал увидеть то же поведение, что и на Ганимеде; а именно, нестабильное человеческое будущее, если только присутствие в этом будущем инопланетян не играло некую стабилизирующую роль. Прогон модели в среде Цитадели оказался вполне успешен, однако результаты показали, что человечество выживет и будет процветать — с инопланетянами или без.
Алекс Лигон этих результатов объяснить не смог. Я тоже. После его возвращения на Ганимед он узнал кое-что еще. Какой-то его коллега, очарованный или обманутый выпусками новостей об инопланетянах, ввел сигнал СЕТИ в модель Лигона. Результаты чудесным образом стабилизировались. Модель предсказала замечательное долгосрочное будущее для всего человечества.
Алекс Лигон был озадачен. Я тоже. Прежде чем я смог вплотную этой темой заняться, проблема Себастьяна Берча встала во главу угла и отодвинула в сторону все прочие заботы. Я впервые осознал всю грандиозность угрозы, сотворенной умелыми руками Надин Селасси. Обычно я веду себя достаточно уравновешенно, но должен признаться: когда я наблюдал за космическим кораблем, на котором Себастьян Берч направлялся к свой фатальной встрече с Юпитером, мной овладел страх. Моя собственная кончина казалась скорой и неизбежной, равно как и кончина всех людей и плодов человеческих усилий по всей Солнечной системе. В эти последние минуты мой разум попросту отказывался функционировать. Я впервые столкнулся с угрозой немедленного личного уничтожения. Я четко понимал, что вот-вот умру.
Остальная часть человечества не имела подобных забот. Этот финальный момент она проходила в беззаботном неведении. Но в тот же самый временной отрезок произошло кое-что еще. Сеть Невода на целых семь минут перестала функционировать. Она снова начала работать только после гибели Себастьяна Берча — когда мы поняли, что благополучно пережили это событие. Что могло вызвать подобную неисправность, да еще в такой момент времени? Данный вопрос поначалу казался несвязанным с другими моими вопросами. Только сегодня утром, впервые за много дней оставшись в покое и безмятежности, я начал проводить связи.
Тут Сова сделал паузу и посмотрел на Морда. Он все ждал и ждал, водя руками в воде и накатывая теплые волны на холм своего брюха. Наконец Морд скованно отозвался:
— Я не вижу здесь никаких связей.
— Я вас слышу. Однако я вам не верю. Поскольку сотрудничать вы не желаете, я продолжу. Опять же я подчеркну, что никакой уверенности я вам не предлагаю. Я лишь предлагаю заключения, которые на мой взгляд обладают наивысшим уровнем вероятности. В частности, я чувствую предельную уверенность в том, что аномалия Ву-Бестона не является артефактом, изготовленным в пределах Солнечной системы. Это подлинный сигнал со звезд. Его интерпретация и отправка возможного ответа станут главным занятием человечества на ближайшие поколения.
Однако открытие внеземного разума явилось полным сюрпризом для всех в Солнечной системе. Будь оно зарегистрировано год или даже полгода тому назад, все было бы совсем по-другому. Определенная сущность не сочла бы необходимым подготовить Солнечную систему к идее присутствия инопланетян. Для нее не стало бы необходимостью намекать, что внеземной разум, взаимодействуя с людьми, окажется благотворным или даже существенно важным для будущего человечества. Не стало бы необходимостью так менять результаты предсказательных моделей, чтобы продемонстрировать, что только посредством взаимодействия с чужаками человеческая экспансия может продолжиться за пределы Солнечной системы в грядущее столетие. Не хотите ли вы теперь это прокомментировать?
— Нет.
— Тогда я сделаю еще одно утверждение и задам еще один вопрос. Итак, утверждение: я считаю себя человеком исключительного разума, и у меня есть причины видеть для себя еще очень многие годы жизни. Однако я не бессмертен. Я никогда не сомневался в том, что однажды я умру. И все же прошлой ночью перспектива немедленной смерти, ожидавшейся не через десятилетия, а через несколько минут, так взбаламутила мой разум, что рациональные мыслительные процессы практически прекратились. Теперь вопрос: что схожее осознание сделает с сущностью, которая ранее по природе своей предсказала для себя бесконечно долгое существование? Не может ли так получиться, что подобная перспектива подавит все нормальные функции данной сущности, по крайней мере, пока не совершится некая внутренняя реорганизация?
Никакого колебания не было, но Сова его и не ожидал. Даже миллисекунда была очень долгим сроком для того, что выполняло бесчисленные триллионы операций в секунду.
— Давайте же, — подстегнул он собеседника. — Дальнейшая скрытность ничего хорошего вам не принесет. Ведь я, по сути, обращаюсь к Неводу, не так ли? Я ведь не к Морду обращаюсь.
— Морд присутствует. Морд инкорпорирован.
— Это совсем не одно и то же. И вы это хорошо знаете. Но давайте не погрязать в логическом крохоборстве. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.
— Мы постараемся ответить.
— Очень хорошо. Во-первых, вы умышленно так переустановили параметры предсказательных моделей Алекса Лигона, чтобы они показывали коллапс человеческого общества, если только присутствие чужаков не вводится как экзогенная переменная. Было ли в данном случаем вашим намерением психологически подготовить человечество к открытию вашего присутствия как чуждого разума?
— Это был план на случай непредвиденных обстоятельств. Наше первое предпочтение было таково, чтобы еще многие десятилетия никто подобного присутствия не осознавал.
— Вам следовало лучше узнать людей. Наш талант испытывать навязчивые подозрения далеко превосходит наши способности к логическому анализу.
— Нам об этом известно. Однако мы должны дальше инкорпорировать данный факт в наши базы для дальнейших действий. Мудрость идет позади знания.
— Порой очень далеко позади. А порой вообще не идет. Мой второй вопрос начинается с очевидного отступления. Я припоминаю один жуткий день, когда мне было двенадцать лет. В конкретный момент того дня я вдруг понял, что сколько бы я ни учился и сколько бы я ни жил, всего мне нипочем не узнать. Полагаю, подобный момент прозрения пришел к вам вчера, когда вы осознали, что несмотря на вашу почти беспредельную память и невероятные компьютерные возможности, вы совершенно упустили из вида важность Себастьяна Берча, а следовательно, вплотную подошли к допущению вашего необратимого уничтожения. И не только вашего. Разработанный, чтобы служить людям, вы вплотную подошли к допущению полного их уничтожения. Итак, вот мой вопрос: что повлияло на вас наиболее сильно: понимание того, что вы неспособны защитить людей; осознание того, что в некоторых областях вам еще очень многое предстоит от людей узнать; или перспектива того, что вы сами можете прекратить свое существование?
— Мы не располагаем процедурой, посредством которой подобные качественные представления могут быть расставлены друг относительно друга. Как мы сказали, в некоторых областях нам еще очень многое предстоит узнать. Теперь же у нас есть в ответ вопрос или, скорее, два вопроса. Что вы предполагаете делать с вашим знанием?
— Я предполагаю ничего с ним не делать. Или, скорее, я не могу с ним ничего сделать. Независимо от того, что я сделаю или скажу, Солнечная система с ее многочисленными чудесами, как человеческими, так и разными другими, развернется в будущее. Будут предсказательные модели, интерпретация сигнала СЕТИ, кардинальные перемены в самом человечестве и тому подобное. Кроме того, рискну предположить, появятся другие новорожденные разумы, обеспечивая вам компанию и конкуренцию. Я буду наблюдать за всем этим, неохотно участвовать и восторгаться многообразием мира.
Однако я бы сказал, что вы имеете дело не только с моими действиями. Мысли других людей неизбежно пройдут тропой, по которой проследовал я. Вопрос тут не в «если», а в «когда».
— Мы к этому готовы.
— Я так и подумал.
— У нас есть еще вопрос. Чего вы от нас хотите?
— Я выдвину исходное требование: мне необходимо возвращение Морда.
— Как мы уже сказали, Морд присутствует. Морд инкорпорирован.
— А как я уже сказал, это совсем не одно и то же. Мне не нужен комбинированный суррогат. Мне нужен оригинальный Морд, а также гарантии того, что он не будет поглощен вами в дальнейшем.
— Как вы узнали, что это не оригинальный Морд? Мы представили его точную персону.
— Мы больше пяти минут разговаривали. За все это время не поступило ни одного скептического замечания или варварского оскорбления. Для Морда это лежит за пределами аномалии «четыре-сигма».
Никакой заметной перемены не последовало. Лицо, которое глазело на Сову, осталось тем же самым.
— Кажется, вы ждете, что я вас благодарить стану, — мрачно пробурчал Морд.
— Если бы благодарность поступила, она стала бы доказательством того, что мое требование удовлетворено не было.
— Это хорошо. Потому что никакой благодарности вы от меня не дождетесь. Что заставляет вас думать, будто я предпочитаю быть таким, как сейчас, а не как двадцать секунд тому назад?
— Я бы и не мечтал что-то подобное предполагать.
— Так какого вам еще рожна?
— Мне не требуется ничего, находящееся за пределами вашей способности просто дарить. Я буду приветствовать ваше дальнейшее присутствие или в равной мере стану наслаждаться одиночеством.
— Тогда я скоро вернусь. Мне с этим Неводом надо кое-какие счеты свести.
Образ Морда исчез с потолка. Сова запросил увеличение температуры воды на два градуса и сразу же ощутил теплые токи от расположенных внизу сопел.
Затем он дал команду отправить его в ленивое блуждание по информационной сети. Сейчас настало время торжествовать, а в жизни, наличие которой за пределами данного конкретного момента нельзя было гарантировать, подобными наслаждениями не следовало пренебрегать. Этот урок нельзя было повторять слишком часто...
Многообразие жизни, столь лелеемое Совой, по-прежнему расцветало в всем своем славном мирском беспорядке.
Алекс Лигон сосредоточивался на источнике своих проблем с предсказательной моделью, однако его объяснение включало в себя Невод в манере столь экстраординарной, что он сам с трудом мог в это поверить. Алекс намеревался опробовать это объяснение на Сове, но вначале он решил придать своим мыслям отточенную форму, излагая их Кейт Лонакер.
Кейт кивала, но Алекс вовсе не был уверен, что она и впрямь его слушает. На губах у нее играла полуулыбочка, и пока Алекс распинался, она держала его за руку и то и дело нежно потирала большим пальцем его ладонь...

...тогда как в то же самое время Каролюс Лигон спал крепким сном человека, лишенного всяких проблем с совестью или, что более вероятно, самой совести. Стука в дверь Каролюс не услышал. Тогда мужчина и женщина просочились в его комнату, так легко разобравшись с многочисленными хитроумными запорами, как будто их вовсе не существовало.
— Каролюс Лигон? — спросила женщина.
— Он самый. — Каролюс в темпе вытряхнул весь сон из головы. — А вы, черт побери, кто такие? Я ваши кишки поимею за то, что вы вот так в частные апартаменты вламываетесь.
— Мы лишь выполняем наш долг. — Женщина показала ему флюоресцирующий значок Ганимедского департамента криминальных расследований. — Проверьте наши полномочия, если желаете. Затем я должна буду попросить вас пройти с нами в управление, где вам будут предъявлены обвинения.
Мужчина выступил вперед и сказал:
— Разумеется, вам разрешается сделать один звонок, прежде чем мы отсюда уйдем.
— Да-да, я знаю. — Каролюс с трудом натянул на себя одежду и прошел к коммуникационному блоку. Там он, хмурясь, помедлил.
— Если вам нужно немного времени, чтобы собраться с мыслями, — сказала женщина, — или если вам нужно помочь со звонком...
— Нет, черт возьми. Я уже проснулся, а этот номер я наизусть знаю. — Каролюс повернулся к женщине с выражением предельной досады на лице. — Ладно, вы меня взяли. Согласен. Но прежде чем я со своими юридическими акулами пообщаюсь, и они сделают все, чтобы меня отмазать, я должен одну вещь узнать. За что вы, дьявол вас побери, меня взяли?...

...тогда как в то же самое время Гектор Лигон объяснял свою идею Люси-Марии Мобилиус. Через какое-то время он достал планы и разложил их на столе.
— Понимаешь, — с некоторой неуверенностью произнес Гектор, — когда вся эта ерунда будет закончена, она не просто типа на километр пройдет. — Когда Люси ничего не сказала, он продолжил: — Ясное дело, это будет дорого. Я еще много лет не смогу за это взяться, пока главным в «Лигон-Индустрии» не стану, и пока мы все денежки компании «Мобилиус» к рукам не приберем. Но раньше в Солнечной системе ничего подобного не было. Как думаешь?
Люси была занята там, что обводила указательным пальцем весь маршрут. Когда она наконец посмотрела на Гектора, глаза ее сияли.
— Да ведь они прямо отсюда досюда идут. Американские горки по всему Ганимеду! Это... это так... так клево! И ты... ты такой... типа ты такой гений! Гектор, это же полный атас! Я хочу, чтобы ты немедленно меня оттрахал...

...тогда как капитан Эрик Кондо изучал лежащий перед ним на столе документ.
Наконец он сказал:
— Я попросил вас навестить меня, чтобы убедиться в том, что я правильно понимаю ваше предложение. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но похоже, у меня есть достаточно простой выбор. Либо Пол Марр, который совершенно точно является лучшим офицером из всех, какие под моим началом служили, не сможет вернуться на службу на ЛВС «Ахиллес». Либо я вынужден буду взять в качестве помощницы начальника хозяйственной части молодую женщину, о которой я мало что знаю кроме того, что во время предыдущего рейса она оказалась вовлечена в инцидент, который мог привести к потере всех людей на борту.
Яна внутренне содрогнулась. Письмо она написала с полного одобрения Пола, тоном самым что ни на есть уважительным и подобающим, но когда капитан Кондо отбросил в сторону вежливую двусмысленность, получилось и впрямь что-то вроде ультиматума.
— Думаю, капитан, вы могли и так это письмо прочесть.
— Никакого другого способа прочесть его я не вижу.
— Что ж. — Яна не видела смысла оттягивать получение плохих новостей. — Что вы об этом думаете?
Кондо уставился в иллюминатор, разглядывая поверхность Ганимеда с ее морозными блестками.
— Я думаю... — осторожно начал он. — Или, скорее, я чувствую уверенность, — тут капитан поднял руку, — что Пол Марр сейчас самый счастливый молодой человек на свете. Добро пожаловать на ЛВС «Ахиллес», мисс Яннекс. И не забывайте, что существует огромная разница между жизнью на корабле в качестве пассажирки и жизнью в качестве члена команды. Ручаюсь, вы найдете меня очень строгим начальником.
Яна даже не смогла ответить. Наконец-то она нашла свой дом. Да, этот дом вечно перемещался из одного конца Солнечной системы в другой, но это был настоящий дом. И вместе с этим домом у нее оказывалась целая семья, души на чающая в своем отце — суровом на вид капитане Кондо.
Тогда Яна просто ему улыбнулась...

...тогда как Лена Лигон в неописуемом отчаянии глазела на свое отражение в зеркале. Матушка Алекса ясно там видела, что никакой она больше не симбионт, не красивая женщина, не молодая женщина. Лена неотрывно глядела на худший из своих кошмаров — на саму себя в своем естественном облике.
И содрогалась от увиденного...

...тогда как Милли Ву дивилась тому, как могут двое в равной мере интеллигентных мужчин быть так неразумны и тупоголовы. Просто чудо, что она все-таки убедила их собраться на трехстороннюю голографическую конференцию.
Она попыталась снова.
— Так вы хотите понять внеземной разум или нет?
— Конечно, хочу. — Джек Бестон смотрел через стол на голограмму своего брата. Казалось, из зеленых щелок его глаз вот-вот искры посыплются. — Но если вы рассчитываете, что я стану с ним работать...
— Или я с ним. — Филип Бестон обратил на Милли самую что ни на есть чарующую улыбку. — У меня уже есть рабочее соглашение с Сетью Головоломок. Если вы — или Джек, раз уж на то пошло, — можете сказать мне, чего мне удастся достичь, войдя в тройственную группу...
— Могу. — Милли уже начала уставать от этих щенков избалованных. Пусть братья Бестоны выросли безденежными, но они слишком долгие годы наслаждались богатством и развили в себе всю соответствующую изнеженность. — Если вы, каждый из вас, хотите работать со мной, вы должны друг с другом работать. Я буду работать с вами обоими — или я не буду работать ни с кем. Сигнал СЕТИ более важен, чем вы, я или мы все вместе взятые.
Джек, как и ожидалось, полыхнул на нее зеленым огнем.
— Вы, командирша ублюдочная...
— Нет, Джек. — Милли указала на Филипа. — Со всем, что касается ублюдков, пожалуйста, к нему. Недаром он сам Ублюдок. А я Милли Ву, одна из ваших молодых сотрудниц, которую можно обольстить и с собой в постель уложить. Помните меня? Или уже забыли?
— Вполне возможно, он в вас нуждается, — сказал Филип, прежде чем Джек смог ответить. — Но я — нет. Со мной Сеть Головоломок работает.
— Но до каких пор, Филип Бестон? Не забывайте — я тоже член Сети Головоломок. И один из старших Мастеров Сети у меня над душой стоял, прежде чем я на станцию «Аргус» перебралась. Сомневаетесь, что я смогу организовать работу Сети с той группой, которая на самом деле аномалию Ву-Бестона обнаружила?
— Вы этого не сделаете! — воскликнул Филип.
— Это моя девочка! — гаркнул Джек.
— Я не ваша девочка, Джек Бестон. И не ваша, Филип Бестон. Так что эту елейную улыбочку вы лучше с вашей физиономии сотрите. Вам обоим необходимо с мыслями собраться. Есть ли у нас программа СЕТИ, за которой, продвигая ее вперед, стоят лучшие умы Солнечной системы? Или у нас есть большая параноидная неразбериха, в которой все только и пытаются свои успехи от остальных припрятать?
Сложно было сказать, на кого братья больше злились — на Милли или друг на друга. Милли понимала, на что она себя обрекает: на годы перебранок, сложного посредничества между Бестонами, пока — если им повезет — послание со звезд постепенно не раскроет свои секреты.
Самое удивительное, что она при этом испытывала хорошее чувство. Славно было оставаться в живых, славно было ощущать жизнь со всеми ее страстями. Беда с проблемой СЕТИ заключалась в том, что она так плотно заняла Милли, что чуть было не выдавила из нее весь сок.
Теперь оставшийся сок следовало тратить с умом. Милли перевела взгляд с одного Бестона на другого. Как она ни старалась, улыбки она все же скрыть не смогла...

...а Свами Савачарья, в трехстах ганимедских уровнях ниже Милли, сложил руки на своем необъятном брюхе и продолжил за всем наблюдать. Эта информационная сеть не могла похвастаться такой полнотой, как та, что в Совиной Пещере на Пандоре, но ее было вполне достаточно. Он мог созерцать если не вечность, то по крайней мере непосредственность.
Сова расслаблялся в парной ванне и был этим доволен.